Осипов А.В.
Народ и вожди в поисках справедливости
Итак, при отсутствии справедливости, что такое государства, как не большие разбойничьи шайки; так как и сами разбойничьи шайки есть не что иное, как государства в миниатюре. И они также представляют собою общества людей, управляются властью начальника, связаны обоюдным соглашением и делят добычу по добровольно установленному закону. Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает оседлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства, которое уже вполне присваивает ей не подавленная жадность, а приобретенная безнаказанность. Прекрасно и верно ответил Александру Великому один пойманный пират. Когда царь спросил его, какое право имеет он грабить на море, тот дерзко отвечал: «Такое же, какое и ты: но поскольку я делаю это на небольшом судне, меня называют разбойником; ты же располагаешь огромным флотом, и потому тебя величают императором».
Аврелий Августин. О граде Божием
Народ поднялся и собрался в дорогу; но кого-то ждали; ждали вождя; вождь явился.
С.М. Соловьев
Предисловие. Большая часть ниже описываемых событий относится к новому времени, и в этом случае изложение и цитаты легко проверяемы. Но если говорить об античности, то очень может быть, что все то, о чем мы напишем далее, основано не на разных античных источниках, а на сочинении одного католического монаха – Анджело Полициано. Это может быть. Но и в этом случае наши античные истории поучительны и полезны хотя бы тем, что в них смешаны правда и воображение.
Монах этот, которого ученые люди прозвали неуместным словом «гуманист», считал, что мужам благородным свойственна умеренность, что мудрость спасительна, искусство наполняет жизнь, а золото опасно. Переплавляйте золото, учил он вслед за пророками, чтобы не осталось следов, чтобы не пришел хозяин золота и не сказал: «Вот кольцо моей матери, а вы присваиваете его себе».
Умные испанцы знали урок и, получив золото Атагуальпы, переплавляли его. И никогда не хранили золотых птиц, которые дарили им инки. Слитки – вот где красота. А часть даров пошла на покрытие куполов испанских церквей, чтобы Господь порадовался тоже.
Фарфор и чай нужно везти из Китая, жемчуг и алмазы из Индии. И мудрость отовсюду. Но нужно переплавить, чтобы никто не сказал: вот это мудрость нашего народа, а вы присваиваете ее себе. Так родилась Библия. В ней содержатся истины, которые народы выносили в себе за многие тысячи лет до Рождества Христова.
И вот вам первая истина. Есть дерево жизни – пользуйся на здоровье. Не трогай только плоды с дерева познания добра и зла. Живешь и живи, и не думай о том, бедненько или нет. Ну и живи себе как в раю. А тут змей искуситель: гражданская позиция, гражданская позиция… Война, а тут короли угля и стали хорошо гребут. Ну и что? Тебе-то какое дело? У тебя другой лотерейный билет. Нет, подавай им гражданскую позицию. Голосуй, видите ли, а то проиграешь. Не ищите справедливость! Справедливость – это инструмент отделения добра от зла. Но это дело Божеское, не человеческое.
Эта аллегория, похожая на притчу, является едва ли не главной в истории человеческого общежития. Мы напомнили самую общую формулировку. А теперь поговорим о частностях. И о вождях.
Глава 1. Луций Брут
Луций Юний Брут. Капитолийский музей, Рим
Два человека играют в шахматы. Все понятно. Кто лучше знает теорию, да еще умеет лучше считать варианты, тот выигрывает. Теперь спросим себя, что будет, если шахматная доска одна, а играют с каждой стороны две команды. В каждой команде по очереди делают ход. Конечно, – скажете вы, – будет хуже. – Согласен. А если в каждой команде совещаются перед тем, как сделать ход? Тут все зависит от того, кому все-таки поручается делать ход, и от того, как проходит совещание, и еще от одной вещи, и от другой, и от третьей. Согласитесь, что лучше, когда выбрали одного, так пусть он и играет. Впрочем, не все с этим согласны.
Мы можем рассуждать и гадать, но в жизни, в переломной ситуации выбирают не люди, а провидение. Оно подбирает личность в соответствии с поставленной задачей. Провидение выбрало Луция Брута – вождя народа, свергнувшего самодержавие в Риме две с половиной тысячи лет назад.
Интереснейшая история, связанная с этим Брутом, достаточно подробно описана в шестом номере альманаха «Консерватор», в статьях «Тарквиний и Лукреция» и «О книге Тита Ливия» (стр. 17-48).
Мы здесь лишь заметим, что античные историки (Тит Ливий и Дионисий Галикарнасский) не столько старались реконструировать события (полностью сделать это было бы невозможно), сколько создавали модель.
Вот характерные элементы этой модели, которые повторяются в каждой революции:
1) Выскочка-Брут. До этого его никто всерьез не воспринимал. Хотя его социальное положение и не было «противоположным». Такими были, например, Оливер Кромвель и Робеспьер. Впрочем, и имя Владимира Ильича Ульянова, не говоря уже об Иосифе Виссарионовиче Джугашвили, мало что говорило не только обывателям, но и политикам в России до апреля 1917 года.
2) Брут сумел «поймать» настроение армии (это хорошо показано на полотне Боттичелли). После этого – уже и настроение народа. Далее он сыграл на эмоциональной «народной волне», как спортсмен на доске использует энергию прибрежной волны.
Сандро Боттичелли. История Лукреции. 1496-1504. Бостон, США
Разумеется, революция 1917 года была бы невозможна без решающей поддержки солдатских советов – структур, созревших в русской армии в окопах Первой мировой войны. Впрочем, это относится ко всем революциям (и контрреволюциям).
3) Появилось выражение «друг народа» (публикола). Им наградили Валерия Публия. Во Французской революции другом народа называли Марата, который издавал газету «Друг народа». В России «Друзья народа» – народники.
4) Резко сменилась символика. Исчезают боги, а с ними и сакральные символы. Прежде всего, это слово-символ «царь». Вместе с ним и другие. Появляются новые, причем иногда достаточно случайно. Интересно проследить за таким символом, как фасции.
Откуда этот символ пришел в Рим – никто не знает. Так же, как и то, что он первоначально обозначал. Есть предположение, что пришел он с Востока, а обозначал просто пучок соломы, который невозможно было разломать, хотя каждую соломинку из пучка сломать легко. С другой стороны, символ мог изображать сноп колосьев, как на гербе Советского Союза, что означало бы достаток и природную щедрость.
При переходе на итальянский язык чаще стали использовать слово «фашина». Фашины – связки нетолстых стеблей, обычно лозы, для получения которых обязательно нужен топор. Фашины доселе используются сапёрными подразделениями. А первично существовали для устройства дорог для колесниц и войска в труднопроходимой местности. Фашинами заполнялись и сухие рвы для прохождения пехоты при штурме крепостей. Фашина – это всегда укрепление и устройство пути. Устранять преграды на пути важно для всех. И для власти.
Несмотря на существование «добрых» интерпретаций, наиболее распространенной является версия с пучком розог, символизирующая карательную функцию государства. Странно, что она появляется даже во вполне мирных ситуациях. Например, в геральдике, в декоративном оформлении зданий и сооружений. Более того, вместе с секирой, торчащей из этого пучка. При этом «направленность» этого символа не вызывает сомнений.
Первый розги для нас учредил первейший зиждитель
Нашей свободы: храня с великим рвением волю,
В муках добытую, собственных чад, пособников власти
Царской, велел он пытать лозою, а после секирой
Головы им отсечь – да будет бесскорбна свобода.
Ф. Петрарка. Африка
Фашина, как пучок стеблей и как символ защиты государственности, породил фашизм. Сначала как национальную идею объединения нации. Потом к нему подсоединились другие идеи, пока он не превратился в жупел. Заметим, что у Петрарки слово «свобода» прекрасно сочетается с фашиной.
5) Казнь сыновей Брута знаменует появление понятия «революционный террор».
Что же такое справедливость в данном случае? Присутствует ли она вообще в истории с Брутом? Данте в трактате «Монархия» как бы объясняет действия Брута, пытаясь построить оправдательную базу.
Кроме того, всякий, кто имеет в виду благо республики, имеет в виду цель права. Поэтому хорошо говорит Туллий в первой Риторике: «Всегда законы должны быть толкуемы ко благу республики». Если же законы не направлены ко благу тех, кто находится под законом, они законы лишь по имени, на деле же таковыми быть не могут.
Жак Луи Давид. Ликторы приносят Бруту тела его сыновей. 1789. Лувр
Достаточно запутанная ситуация. Получается, что царь Тарквиний оказался вне закона. Однако Брут казнил не только своих сыновей по доносу, не дав им оправдаться, но и братьев своей жены. При этом «сев в судебное кресло» (то есть ни о какой «независимости властей» нет и речи). При этом отстранив второго судью (Коллатина), который по договоренности должен был обладать равными правами. Каков же итог отмщения? Лукреция, над телом которой клялся Брут, погибла. Ее братья (двоюродные) казнены. («Сразу же после этого консулы, действуя с полным единодушием во всем, предали смерти всех участвовавших в заговоре». – Дионисий.) Семейство Коллатина было изгнано. Восторжествовала справедливость?
Но на стороне Тарквиния не видно ни одного защитника. И историки, признавая, что в предании о Лукреции нет ничего правдоподобного, тем не менее укрепляют нашу уверенность в злокозненности деяний Тарквиния. Заметим кстати, что мы не имеем двух независимых свидетельств того, что именно Тарквиний подослал убийц старика Сервия Туллия. Не имеем даже толком одного свидетельства того, что его супруга, дочь Туллия, была столь же коварной и жестокой.
Налицо опять «бродячий сюжет»: Марк Брут воспитывается Цезарем и мстит ему. Луций Брут воспитывается Тарквинием и мстит ему. Тарквиний воспитывается Туллием и мстит ему за убийство своего отца Тарквиния Приска. Последний был приближенным Анка Марция и не по праву занял трон, который должен был бы принадлежать детям четвертого царя. И так далее. Достаточно трудно отыскать здесь справедливость. Историческую или юридическую.
Глава 2. Оливер Кромвель
Оливер Кромвель (1599-1658) – вождь Английской революции в 1643-1650 годах, полководец, предводитель индепендентов, полковник и т.д. Только-только миновала Елизаветинская эпоха – век заговоров и казней, но в то же время Золотой век Англии – век Шекспира, Френсиса Бэкона, разгрома Непобедимой армады, создания Ост-Индской компании и, в частности, бесконечных споров короля с парламентом. Противостояние короля и парламента – классический сюжет.
В обычной ситуации мы привыкли желать, чтобы расцветали сто цветов. Но когда приходит кризис, политический спектр сильно сужается и идеологическое разнообразие превращается в два течения: левое и правое, якобинцы и жирондисты, радикалы и консерваторы.
Так произошло и в английском парламенте, который разделился на индепендентов – сторонников независимости от королевской власти (якобинцев) и пресвитериан (жирондистов). Правда, возникновение этих названий нужно искать в религиозной мешанине пуританской Англии, но нас интересует именно политическая составляющая, которая мало отличается от такой же во Франции во времена Великой революции.
Эта сторона вопроса отчетливо представлена в английском фильме «Кромвель» 1970 года. Фильм режиссёра Кена Хьюза получил приз Московского кинофестиваля 1971 года. Еще бы не получил! Ричард Харрис, ирландский актер, прямо в лицо своим друзьям режет правду-матку: «Король живет-де в шикарном дворце, а народ голодает». Так прямо и говорит народу: «Выбирайте – король или простой люд». А король отвечает, что он не хочет слушать советы неграмотных батраков, сапожников и корзинщиков. Ну прямо-таки против пролетариата. Не любит король пролетариат. А тут еще оказывается, что король ведет войну с шотландцами. «Но мы не поднимем оружие против шотландских братьев», – заявляет Кромвель.
Что-то это напоминает. Кажется, что история пошла вспять. Фильм красивый, ничего не скажешь. Костюмы, лошади, все на уровне. Жаль, конечно, что посмотреть на большом экране не получается, кинозалы заняты другим.
Более современная версия в фильме «Убить короля» 2003 года режиссёра Майка Баркера. Главную роль Кромвеля сыграл Тим Рот. Этот фильм не менее наивен и прямолинеен, а Кромвель и тут любимец народа. «Мы хотим, – заявляет он, – сделать мир лучше». «У нас есть шанс сделать Англию свободной страной». Характерный словарь у этого Кромвеля: «Я реформатор!» «Вы не станете обрекать нас на очередную бойню и прежнюю коррупцию!» Похоже, что переводчик использовал словари публицистов нашей страны соответствующего времени.
Это интересно. Существует много «кромвелей», все они ищут справедливости, и все они разные. И конечно, невозможно пройти мимо Кромвеля, представленного Виктором Гюго в драме «Кромвель», написанной (изданной) в 1827 году. Очень длинным, но и интересным является предисловие к драме, но сама драма много длиннее и еще интереснее. Гюго рисует портрет человека – «выскочки», который шаг за шагом воспитывает в себе вождя, даже в мелочах. Вот во втором действии он должен встретиться с послами. Он не занят, но нужно выдержать паузу.
Акт 2. Послы ждут Кромвеля:
Ну, однако!
Клянусь Святым Иаковом, я скоро
Уж два часа здесь жду. Кромвель велик,
И важно для него, чтобы кастилец
Томился у дверей его, но все же
Он запоздал.
А вот в другом действии монолог одного из шутов Кромвеля:
А знаешь, Элеспуру,
Пожалуй, он для нас такой же шут.
Своими нас игрушками считает
Кромвель, но не игрушка ль наша он?
Нас ханжеством своим он не обманет,
Не испугает криком нас своим
И взглядами, которых так трепещут
Цари земли. Не может он на них
Смотреть без смеха, чем бы ни был занят:
Молитвою, иль долгим поученьем,
Иль ссылкой тех, кто надоел ему.
Весь мир обманут им, его нелепой
Политикой и планами его, —
Весь мир, но лишь не мы, его шуты.
Его правленье, ужас для народов,
Которых он гнетет — для нас пустая
И пошлая комедия. Так будем
Мы до конца смотреть. Пройдут пред нами
Толпы актеров, мы же в тишине,
Как зрители немые, одобрять
Удачные удары будем, будем
Смеяться катастрофам и оставим
Кромвеля с Карлом биться в темноте
И грызть друг друга для забавы нашей.
У нас загадки ключ, но не дадим мы
Его Кромвелю.
И еще один «характеристический элемент», общий для всех революций. Им нужны были деньги. Без денег это просто смесь бунта и демагогии. Конечно, экспроприация королевских владений, конечно, новые налоги, но это не те масштабы. Вот что пишут по этому поводу специалисты (Википедия):
В октябре 1655 года в Лондон из Амстердама прибыл известный еврейский деятель Манассе бен-Израиль, обратившийся с петицией о допуске в Англию своих соплеменников, изгнанных ещё в 1290 году эдиктом короля Эдуарда I Длинноногого. Созванное в декабре Национальное совещание в Уайтхолле всячески тормозило инициативу бен-Израиля, не принимая во внимание связанные с ней экономические выгоды, пока сам Кромвель не применил своё влияние для обеспечения неофициального въезда евреев в страну начиная с 1656 года.
Эта ситуация по-своему отражена в шестой сцене драмы Гюго.
Манассия
Прошу у вас я милости, милорд,
В награду за услуги, что порою
Я вам оказывал. Прошу я вас,
Чтоб вновь открыли наши синагоги
И отменили тот закон, что издан
Был против астрологов.
Кромвель (отпуская его жестом)
Посмотрим.
Манассия (кланяясь до земли)
Стопы целую ваши.
(В сторону) Гой проклятый!
Кромвель
Мир над тобой!
(В сторону) Мерзавец, гнусный жид,
Достойный лишь того, чтобы повесить
Меж дохлых псов его.
Ну а в эпоху Французской революции проблема добывания денег вертелась вокруг другой персоны – Жака Неккера, отца мадам де Сталь, пока не потеряла свою остроту после первого итальянского похода молодого Наполеона.
Поль Деларош. Кромвель у гроба английского короля Карла I. 1831. Эрмитаж
Гюго вполне художественно представляет своего героя: Кромвель в очень простом военном мундире: кожаный камзол, большая портупея с вышитыми на ней гербами, длинная шпага. По этому описанию Поль Деларош и создал свою знаменитую картину, хранящуюся в Эрмитаже. А уже с этой картины срисовал портрет Генрих Гейне:
Лицо Кромвеля не изображает ни удивления, ни смущения, ни же другого душевного волнения; напротив, зритель поражен его необыкновенным, ужасающим, невыносимым спокойствием: вот стоит перед ним этот человек, твердый, совершенно земной, грубый как событие, сильный без преувеличенья, чудесно обыкновенный, дьявольски естественный. Вне суда и закона и в то же время подчиняющий себя порядку законности, — он смотрит на дело, совершенное им, почти так же холодно, как дровосек на срубленное дерево.
Равнодушно ниспроверг он на землю этот величественный дуб, некогда покрывавший своими ветвями Англию и Шотландию; государства, под тенью которых цвели столько красивых человеческих поколений, в которых феи поэзии сплетали лучшие свои хороводы; спокойно ниспроверг он его ненавистным топором, и высокий дуб лежит на земле со всею прелестью лиственной сени своей и с нетронутой святынею своего венца.
Интересна формула, сочиненная, видимо, не столько Гейне, сколько Баратынским (переводчиком): Вне суда и закона и в то же время подчиняющий себя порядку законности. Красивая формула, своей кажущееся бессмысленностью подчеркивающая бессмысленность отыскания исторической, юридической или человеческой справедливости в совершенном деянии.
Заканчивает Гейне эффектно, сравнивая полотно Делароша с жанровой картиной Луи Робера, висящей неподалеку:
На одной картине видим мы существо, которое глупо валяется в грязи и крови, целые века молчит бессмысленно и вяло, вдруг без постороннего содействия вспрыгивает с бешенством, неистово бушует, без разбора бьет встречного и поперечного; существо, известное под именем: Всемирная История. Другая картина представляет нам ту великую повесть, которая живет в простой хижине, может уместиться и на простой телеге; повесть без конца и начала, вечно повторяющуюся, обыкновенную, как море, как небо, как времена года; повесть священную, воспеваемую поэтами, скрытую в архивах каждого сердца: Историю человека.
Сам Гейне, как известно, был человеком «самого мирного склада». «Вот чего я хотел бы: скромная хижина, соломенная кровля…»
Глава 3. Одиссей
Может быть, не Сталина нам не хватает, а Одиссея?
Здесь веселятся; у них на уме лишь музы́ка да пенье;
Это легко: пожирают чужое без платы, богатство
Мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик
Где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают.
Если б он вдруг перед ними явился в Итаке, то все бы,
Вместо того чтоб копить и одежды и золото, стали
Только о том лишь молиться, чтоб были их ноги быстрее.
Нет, Антиной, неприлично мне с вами, надменными, вместе
Против желанья сидеть за столом, веселясь беззаботно;
Будьте довольны и тем, что имущество лучшее наше
Вы, женихи, разорили, покуда я был малолетен.
Ныне ж, когда, возмужав и советников слушая умных,
Все я узнал и когда уж во мне пробудилася бодрость,
Я попытаюсь на шею вам Парк неизбежных накликать.
Добрый Евмей, да пошлют всемогущие боги Олимпа
Им воздаянье за буйную жизнь и за дерзость, с какою
Здесь, не стыдяся, они расхищают чужое богатство!
Но вот женихи Одиссея пытаются натянуть лук.
Лук Одиссеев держал Евримах и его над пылавшим
Жарко огнем поворачивал, грея. Не мог он, однако,
Крепость его победить. Застонало могучее сердце;
Голос возвысив, кипящий досадой, он громко воскликнул:
«Горе мне! Я за себя и за вас, сокрушенный, стыжуся:
Нет мне печали о том, что от брака я должен отречься, –
Много найдется прекрасных ахейских невест и в Итаке,
Морем объятой, и в разных других областях кефаленских.
Но столь ничтожными крепостью быть с Одиссеем в сравненье –
Так, что из нас ни один и немного погнуть был не в силах
Лука его, – то стыдом нас покроет и в позднем потомстве».
Но вот лук взял Одиссей богоравный.
Знак; и живое веселие в грудь Одиссея проникло:
В громе Зевесовом он предвещанье благое услышал.
Быструю взял он стрелу, на столе от него недалеко
Вольно лежавшую; прочие ж заперты в тесном колчане
Были - не скоро их шум женихам надлежало услышать.
К луку притиснув стрелу, тетиву он концом оперенным,
Сидя на месте своем, натянул и, прицеляся, в кольца
Выстрелил, – быстро от первого все до последнего кольца,
Их не задев, пронизала стрела, заощренная медью.
И первое кольцо – станкостроительная промышленность. Второе кольцо – самолеты. Третье кольцо – успехи космонавтики. Четвертое кольцо – автомобилестроение. … Десятое кольцо – кинематограф. Увы, женихи не могут даже лук согнуть. И приходится отправлять астронавтов в космос с помощью батута.
Что же случилось с семьями тех женихов многочисленных, которых поразил Одиссей?
Осса тем временем с вестью ходила по улицам града,
Страшную участь и лютую смерть женихов разглашая;
Все взволновалися жители града; великой толпою
С ропотом, с воплем сбежался народ к Одиссееву дому;
Но об этом вы почитаете в самой драме великого Гомера. Мы лишь можем спросить, поступил ли Одиссей справедливо, хоть это и не понравилось многим жителям града.
Глава 4. Моисей
Может быть, не Одиссея нам не хватает, а Моисея?
Они сказали мне: сделай нам бога, который шел бы перед нами; ибо с Моисеем, с этим человеком, который вывел нас из земли Египетской, не знаем, что сделалось. И я сказал им: у кого есть золото, снимите с себя. И отдали мне; я бросил его в огонь, и вышел этот телец. Моисей увидел, что это народ необузданный, ибо Аарон допустил его до необузданности, к посрамлению пред врагами его. И стал Моисей в воротах стана и сказал: кто Господень, – ко мне! И собрались к нему все сыны Левиины. И он сказал им: так говорит Господь Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего.
И сделали сыны Левиины по слову Моисея: и пало в тот день из народа около трех тысяч человек. Ибо Моисей сказал: сегодня посвятите руки ваши Господу, каждый в сыне своем и брате своем, да ниспошлет Он вам сегодня благословение. На другой день сказал Моисей народу: вы сделали великий грех; итак, я взойду к Господу, не заглажу ли греха вашего. (Исх.32:22-35)
Строго взыскал Господь с евреев за золотого тельца. Но это же не означает, что теперь и деньги копить нельзя. Кому-то нельзя, а кому-то и можно. «Русский религиозный мыслитель» Владимир Сергеевич Соловьев объяснил эту коллизию:
Говорят о еврейском вопросе; но в сущности все дело сводится к одному факту, вызывающему вопрос не о еврействе, а о самом христианском мире. Этот факт может быть выражен и объяснен в немногих словах. Главный интерес в современной Европе — это деньги; евреи мастера денежного дела, естественно, что они господа в современной Европе. После многовекового антагонизма христианский мир и иудейство сошлись наконец в одном общем интересе, в одной общей страсти к деньгам. Но и тут между ними оказалось важное различие в пользу иудейства и, к стыду мнимохристианской Европы, различие, в силу которого деньги освобождают и возвеличивают иудеев, а нас связывают и унижают. Дело в том, что евреи привязаны к деньгам вовсе не ради одной их материальной пользы, а потому, что находят в них ныне главное орудие для торжества и славы Израиля, т. е., по их воззрению, для торжества дела Божия на земле. Ведь кроме страсти к деньгам у евреев есть и другая еще особенность: крепкое единство всех их во имя общей веры и общего закона. Только благодаря этому и деньги идут им впрок: когда богатеет и возвеличивается какой-нибудь иудей — богатеет и возвеличивается все иудейство, весь дом Израилев. Между тем, просвещенная Европа возлюбила деньги не как средство для какой-нибудь общей высокой цели, а единственно ради тех материальных благ, которые доставляются деньгами каждому их обладателю в отдельности. И вот мы видим, что просвещенная Европа служит деньгам, тогда как иудейство заставляет служить себе и деньги, и преданную деньгам Европу. Современные отношения передовой Европы к иудейству представляют собою как бы пародию одного пророческого образа: десять иноверцев хватаются за полу одного еврея, чтобы он ввел их — но не в храм Иеговы, а в храм мамонны; а до Иеговы им так же мало дела, как и до Христа.
В.С. Соловьев. Еврейство и христианский вопрос. 1884
Вот так! Одним деньги впрок, на благородное дело возвеличивания дома Израилева. Другим же это очень неполезно. Справедливо ли это? За объяснением лучше обращаться к философам. А вот и зверь бежит на охотника. Почитаем Платона («Протагор») в переводе Соловьева.
Сперва вот что: справедливость есть нечто или это ничто? Мне кажется, она – нечто, а тебе как?
– И мне тоже, – сказал Протагор.
– Ну а если бы кто спросил нас с тобою: «Скажите-ка мне, Протагор и Сократ, то, что вы сейчас назвали справедливостью, само по себе справедливо или несправедливо?» – я бы ответил ему, что оно справедливо; а ты бы как решил – так же, как я, или иначе?
– Так же, – сказал Протагор.
– «Справедливость», следовательно, означает то же, что «быть справедливым» – так отвечал бы я спрашивающему; не так ли и ты бы ответил?
– Да.
Ну вот, как-то стало спокойнее. Все на месте, все пустяк – один богач, другой бедняк. Это мудро, это честно! Это правда, это факт!
Но если без философии, то существует множество правил, которые нужно соблюдать, имея дело с деньгами. Например, правило Иоанна Златоуста:
Не давай нищим гору крутую,
Что крутую гору золотую:
Не суметь им горою владети...
Зазнают гору князи и бояре,
Зазнают гору пастыри и власти,
Зазнают гору торговые гости.
По себе они гору разделят,
По себе золотую разверстают.
Знали ли это правило те, кто придумал ваучеры (да еще и обезличенные)? Конечно, знали. Не дураки были. И пошло дальше что-то не так.
А кривда пошла у нас по всей земле,
По всей земле по свет-русской,
По всему народу христианскому;
От правды земля восколебалася,
От того народ весь возмущается;
От кривды стал народ неправильный,
Неправильный стал, злопамятный:
Они друг друга обмануть хотят.
Но одно дело Духовные песни, а другое – Ветхозаветные. Тут уж пощады не жди. Если не хотят люди жить в раю, то приходится убивать их, чтобы впредь слушались:
О, меч! поднимись на пастыря Моего и на ближнего Моего, говорит Господь Саваоф: порази пастыря, и рассеются овцы! И Я обращу руку Мою на малых. И будет на всей земле, говорит Господь, две части на ней будут истреблены, вымрут, а третья останется на ней. И введу эту третью часть в огонь, и расплавлю их, как плавят серебро, и очищу их, как очищают золото: они будут призывать имя Мое, и Я услышу их и скажу: «это Мой народ», и они скажут: «Господь – Бог мой!» (Зах.13:7-9).
Можно понять молодых комсомольцев, которые только-только научились читать и столкнулись с тем, что им никак не хотелось принять за божественную истину.
Замечено было не раз, что «Ветхий Завет» не соответствует стилю жизни русского человека. Русские люди читали Апостол, где из первой части Библии были лишь песни Псалтыря. А сюжеты Ветхого Завета вводились частично и воспринимались главным образом через фрески в храмах, а позже и через станковую живопись.
Существовали, конечно, и тексты на русском языке, их появление связано прежде всего с деятельностью Библейского общества в Александровское время, которое, в свою очередь, было организовано и поддержано европейскими масонскими кругами. Некоторое время после запрещения Библейского общества и закрытия филиалов интерес к Ветхому Завету поутих, но в 1876 году, после опубликования признанного Синодом полного текста Библии, он проявился с еще большей силой.
Этот интерес совпал со вспышкой терроризма и со временем, когда страной управлял «диктатор сердца» Лорис-Меликов, радовавший всех любителей свободы и прогресса. А еще больше любителей накапливать капитал.
В это же время в Америке Еленой Петровной Блаватской и ее американскими друзьями было основано Теософское общество (зарегистрировано в 1880 году) с его девизом «Нет религии выше истины».
Зерна упали на хорошо подготовленную почву и дали свои ростки, а затем и плоды. Талмуд произвел впечатление не только на молодых комсомольцев. Похоже, что он подействовал и на Софью Ковалевскую, написавшую в 1884 году повесть «Нигилистка». Под впечатлением находились и философы.
Потом он много молился и постоянно спрашивал, скоро ли наступит утро и когда приедет священник. 18-го он исповедовался и причастился св. тайн с полным сознанием. Силы его слабели; он меньше говорил, да и окрyжающие старались говорить с ним возможно меньше; он продолжал молиться то вслyx, читая псалмы и церковные молитвы, то тиxо, осеняя себя крестом. Молился он и в сознании, и в полузабытьи. Раз он сказал моей жене:
«Мешайте мне засыпать, заставляйте меня молиться за еврейский народ, мне надо за него молиться», – и стал громко читать псалом по-еврейски. Tе, кто знал Bладимира Сергеевича и его глyбокyю любовь к еврейскомy народy, поймyт, что эти слова не были бредом. Смерти он не боялся – он боялся, что емy придется «влачить существование», – и молился, чтобы Бог послал емy скорyю смерть.
С. Н. Tрyбецкой. Смерть В. С. Соловьева. 31 июля 1900
Кажется, один только Победоносцев понимал, что происходит, за что известный поэт и сравнил его с совой, символом проницательности. Ну а друзья, Владимир Соловьев с Сергеем Трубецким, написали на него пару злобных эпиграмм:
Сановный блюститель Духовного здравия, Ты, рабства, бесправья, Гонений ревнитель, Кощей православья!
Разумеется, Соловьев был не одинок в среде мыслителей.
Еврейству принадлежала совершенно исключительная роль в зарождении сознания истории, в напряженном чувстве исторической судьбы, именно еврейством внесено в мировую жизнь человечества начало «исторического». И я хочу обратиться вплотную к самой исторической судьбе еврейства и его значению во всемирной истории как одного из непрерывно действующих и до наших дней мировых начал, обладающих своей специфической миссией. Еврейство имеет центральное значение в истории.
Никакой вульгарный антисемитизм не может быть оправдан религиозным постижением судьбы еврейства. Окончательное разрешение еврейского вопроса возможно лишь в плане эсхатологическом. Это и будет разрешение судьбы всемирной истории, в последнем акте борьбы Христа и антихриста. Без религиозного самоопределения еврейства задача всемирной истории не может быть разрешена.
Николай Бердяев. Смысл истории. 1923
В те времена, когда слова «свобода» и «еврей» стали синонимами, скорее трудно было найти обратный пример, пример философа, который бы заботился не только об «исторической судьбе еврейства», но и об исторической жизни русского народа. Трудно, но можно. Например, в текстах Николая Яковлевича Данилевского, который умер в 1885 году. Ну и, конечно, он получил отповедь от Соловьева. Читатель сам легко найдет соответствующую статью в интернете, как и другую статью – «Русская идея» (1888), которая просто приводит в состояние растерянности.
Что за мерзкое сочинение Соловьева «L'idéе russе». Такую наглую и бессовестную ругань на Россию изрыгает русский! – Католики здесь как рады!
Архиепископ Николай (Касаткин Иван Дмитриевич; 1836–1912)
Хотя, конечно, по сравнению с жестокостью (благочестивой, по выражению Макиавелли) Моисея это все мелочи. Но спасение есть! Читайте Ветхий Завет, и вы найдете путь ко спасению.
И вот какое будет поражение, которым поразит Господь все народы, которые воевали против Иерусалима: у каждого исчахнет тело его, когда он еще стоит на своих ногах, и глаза у него истают в яминах своих, и язык его иссохнет во рту у него. И будет в тот день: произойдет между ними великое смятение от Господа, так что один схватит руку другого, и поднимется рука его на руку ближнего его.
Но и сам Иуда будет воевать против Иерусалима, и собрано будет богатство всех окрестных народов: золото, серебро и одежды в великом множестве. Будет такое же поражение и коней, и лошаков, и верблюдов, и ослов, и всякого скота, какой будет в станах у них.
Затем все остальные из всех народов, приходивших против Иерусалима, будут приходить из года в год для поклонения Царю, Господу Саваофу, и для празднования праздника кущей. И будет: если какое из племен земных не пойдет в Иерусалим для поклонения Царю, Господу Саваофу, то не будет дождя у них.
И если племя Египетское не поднимется в путь и не придет, то и у него не будет дождя и постигнет его поражение, каким поразит Господь народы, не приходящие праздновать праздника кущей.
Вот что будет за грех Египта и за грех всех народов, которые не придут праздновать праздника кущей! (Зах.14:12-19)
И во всякой области и во всяком городе, во [всяком] месте, куда [только] доходило повеление царя и указ его, была радость у Иудеев и веселье, пиршество и праздничный день. И многие из народов страны сделались Иудеями, потому что напал на них страх пред Иудеями. (Есф.8:17)
собрались Иудеи в городах своих по всем областям царя Артаксеркса, чтобы наложить руку на зложелателей своих; и никто не мог устоять пред лицем их, потому что страх пред ними напал на все народы. (Есф.9:2)
Глава 5. Робеспьер
Когда до Афин долетела весть, что некоторые граждане в городе Аргосе присуждены к смертной казни, то жители поспешили отправиться в храмы, и стали молить богов, чтобы они отвратили от афинян такие жестокие и пагубные мысли. Я являюсь сюда умолять не богов, а законодателей, которые должны быть орудием истолкователя вечных законов, начертанных Божеством в сердцах людей, пришел умолять их вычеркнуть из французского уложения кровавые законы, предписывающие убийства, одинаково отвергаемые их нравственностью и новой конституцией. Я хочу доказать им, что, во-первых, смертная казнь по самому существу своему несправедлива, и, во-вторых, что она не удерживает от преступлений, а, напротив, гораздо больше умножает преступления, чем предохраняет от них. (М. Робеспьер. Речь об отмене смертной казни. 30 мая 1791)
Робеспьер знал, о чем говорил в своей речи об отмене смертной казни. Он был одним из лучших учеников в лицее Людовика Великого, в котором учился вместе с Камиллом Демуленом и Луи Фрероном. И не мог не знать о революционном терроре в Аргосе, который получил название Аргосская резня или Аргосский скитализм, поскольку гильотина еще не была изобретена и людей забивали палками. Считается, что слово скитализм пошло от слова палка. Это все несколько странно, нам представляется, что здесь играл роль инородный элемент, но не будем вносить сомнения, не имея что предложить. Так или иначе, но налицо характернейший элемент в революционном онтогенезе: благие намерения формируют дорогу революционному террору. И другая речь через пару лет.
Террор есть не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость. Тем самым он является проявлением добродетели. (М. Робеспьер. 5 февраля 1794.)
Генрих Гейне описывает картину Ораса Верне «Камилл Демулен в саду Пале Рояля»:
Сам Робеспьер заметен на картине изысканностию и щеголеватостию своего наряда; в самом деле наружность его всегда была вычищена и выглажена, как топор гильотины; но и внутренность его сердца была неподкупна, не своекорыстна, неумолима, как топор гильотины. Между тем неизменная его строгость была не бесчувственность, а твердость, но твердость, отвращающая сердце и с ужасом покоряющая рассудок. Робеспьер особенно любил Демулена, школьного своего товарища, и — велел его казнить, когда этот фанфарон свободы вздумал проповедовать опасную и безвременную слабость. Когда кровь Камилла текла на площади Гревской, слезы Максимилиана, вероятно, текли в уединенном его кабинете.
И эта вероятность — не просто одно предположение: недавно молодой Карно рассказывал мне, что Бурдон де Луаз, войдя однажды в комитет общественной безопасности, когда Робеспьер сидел там один, нашел его погруженного в кровавых своих актах и горько над ними плачущего. (Цитируется по журналу «Европеец». Пер. Е. Баратынского. 1832.)
Камилл Демулен был гильотинирован 5 апреля 1794 года. Жена Демулена, Люсиль Демулен, была гильотинирована через неделю — 13 апреля 1794 года.
Поход на Бастилию 12-14 июля 1789 года, одним из главных организаторов которого был Камилл Демулен, считается началом Великой французской революции. Но правильнее было бы «точкой невозврата» считать образование «Общества тридцати» («Комитета тридцати»), которое подготовило «Декларацию прав человека и гражданина«, принятую на Учредительном собрании в том же 1789 году (26 августа).
Глава 6. Анджело
Случайно совпадение или нет, но почти одновременно были написаны две пьесы под названием «Анджело»: пушкинская в 1834 году, а драма Гюго – в 1835. В обоих случаях действие происходит в средневековой Италии, в обоих случаях дело идет о судебных коллизиях. О правосудии и справедливости, если хотите.
Пушкинская пьеса приурочена к выходу полного Свода законов Российской империи, о чем было сообщено в Манифесте от 12 февраля 1833 года. Пушкин пишет о строгости законов:
«Пора нам зло пугнуть. В балованном народе Преобратилися привычки уж в права И шмыгают кругом закона на свободе, Как мыши около зевающего льва. Закон не должен быть пужало из тряпицы, На коем наконец уже садятся птицы».
Но строгость законов смягчается … (Михаил Евграфович еще не придумал свою пародийную формулу.) По Пушкину, строгость законов смягчается милосердием того, кто много выше законника, которого он поставил своим наместником.
Раз мы уж затронули эту тему, то скажем, что Пушкин обращается к ней еще одни раз спустя 2 года. Речь идет не просто о строгих законах, а о законах, которыми лучше не пользоваться. А если кто-то по рвению своему вдруг действительно захотел бы «привести в движение ржавые пружины»? Такой шум начнется про ужасное самодержавие! Я имею в виду следующие два закона из Свода, составленного Сперанским:
184. Кто в публичном месте, при собрании более или менее многолюдном, дерзнет с умыслом порицать христианскую веру или православную церковь, или ругаться над священным писанием или святыми таинствами, тот подвергается:
лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на время от шести до восьми лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и наказанию чрез палачей в мере, определенной статьею 21 сего Уложения для шестой степени наказаний сего рода, с наложением клейм.
Когда сие преступление учинено не в публичном собрании, но однако же при свидетелях и с намерением поколебать их веру или произвести соблазн, то виновный приговаривается:
к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение в отдаленнейших местах Сибири, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и к наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 22 сего Уложения для первой степени наказаний сего рода.
132. Виновные в недонесении о содеянном уже преступлении приговариваются, смотря по важности и обстоятельствам дела, или к заключению более или менее продолжительному в крепости, с ограничением некоторых особенных, на основании статьи 53 сего Уложения, личных прав и преимуществ, или без сего ограничения, или же к заключению в тюрьме, или к аресту также более или менее продолжительному, или наконец токмо к выговору, замечанию, внушению, или к денежному взысканию.
Слава Богу, что этими законами тогда практически не пользовались, не умели пользоваться, да и не очень понимали, зачем они нужны. Да и как это сделать? Какой-то пошлый шутник написал «Гавриилиаду». Ну, это уже не ссылка в Кишинев, это шесть лет каторги. А то еще и лишение всех прав состояния. И это при том, что сорок лет назад была во Франции принята «Декларация прав человека и гражданина». И эту Декларацию помогал составлять Томас Джефферсон, с которым, кстати, Александр I находился в хороших отношениях.
... наши правители могут иметь лишь ту власть над нашими естественными правами, какую только мы передали им. Прав свободы совести мы никогда им не передавали и не могли передать. За них мы отвечаем перед нашим Богом...
Лишь одно заблуждение нуждается в поддержке правительства. Истина стоит сама по себе. Подвергните мысль насилию – кого вы изберете при этом в судьи?...
К чему приводит принуждение? Одна половина человечества превращается в дураков, а другая – в лицемеров. Поощряется мошенничество и обман во всем мире...
Т. Джефферсон. «Заметки о штате Виргиния»
Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам животворяща древа,
Мария-грешница и пресвятая Дева,
Стояли две жены
В неизмеримую печаль погружены.
Но у подножия теперь креста честнова,
Как будто у крыльца правителя градскова,
Мы зрим – поставлено на место жен святых –
В ружье и в кивере два грозных часовых.
К чему, скажите мне, хранительная стража?
Или распятие казенная поклажа,
И вы боитеся воров или мышей?
Иль мните важности придать царю царей?
Иль покровительством спасаете могучим
Владыку, тернием венчанного колючим,
Христа, предавшего послушно плоть свою
Бичам мучителей, гвоздям и копию?
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
Того, чья казнь весь род Адамов искупила?
И чтоб не потеснить гуляющих господ,
Пускать не велено сюда простой народ.
А.С. Пушкин. 1836 г.
Впрочем, Джефферсон тут, может быть, и ни при чем, его мы вспомнили так, кстати, но в роли правителя Дука хорошо просматривается Николай Павлович с его резолюцией «Мне дело подробно известно и совершенно кончено», вынесенной за несколько лет до написания поэмы «Анджело». Законы – законами, это ведь пальцем на песке. Сегодня одни, завтра другие. А милосердие вечно.
А теперь поговорим о пьесе Виктора Гюго. Она более драматична, хотя действие и происходит в Венецианской Республике, к которой также относится и Падуя. Ее полное название «Анджело, тиран Падуанский». Здесь, как и в пьесе Пушкина, тоже два уровня власти. Один номинальный, его представляет герцог, а второй стоит выше, над ним. Почти в самом начале пьесы главный герой произносит монолог, обращаясь к Тизбе, простой комедиантке при дворе, но при этом одной из главных героинь сюжета.
Анджело. Потому-то я и дрожу. (Приближается к ней и говорит тихо.) Послушайте, Тизбе. Да, вы правы, да, здесь я могу все, я — господин, деспот и владыка этого города, я — подеста, которого Венеция кладет на Падую, тигриную лапу на ягненка. Да, всемогущ. Но как я ни всесилен, а надо мной, поймите это, Тизбе, есть нечто огромное, и страшное, и полное мрака, есть Венеция. А знаете ли вы, что такое Венеция, бедная Тизбе? Я вам скажу. Венеция — это государственная инквизиция, это Совет Десяти. О, Совет Десяти! Будем говорить о нем тихо: он, может быть, где-то здесь и слушает нас. Люди, которых никто из нас не знает и которые знают нас всех, люди, которых не видишь ни на одном торжестве и которых видишь в каждом эшафоте, люди, которые держат в своих руках все головы — вашу, мою, голову дожа, — которые не носят ни тоги, ни столы, ни короны, ничего, что позволяло бы их узнать, что позволяло бы сказать: «Это один из них!» — только таинственный знак под одеждой; и всюду ставленники, всюду сбиры, всюду палачи; люди, которые никогда не показывают народу Венеции другого ляда, кроме этих угрюмых, всегда разверстых бронзовых ртов под дверными сводами Святого Марка, роковых ртов, которые толпа считает немыми, но которые, однако же, говорят голосом громким и страшным, потому что они взывают к прохожим: «Доносите!» На кого донесли, тот схвачен; а кто схвачен, тот погиб. В Венеции все совершается тайно, скрытно, безошибочно. Осужден, казнен; никто не видел, никто не скажет; ничего не услышать, ничего не разглядеть; у жертвы кляп во рту, на палаче маска. Что это я вам говорил об эшафоте? Я ошибся. В Венеции не умирают на эшафоте, там исчезают. Вдруг в семье недосчитываются человека. Что с ним случилось? То знают свинцовая тюрьма, колодцы, канал Орфано. Иной раз ночью слышно, как что-то падает в воду. Тогда быстрее проходите мимо. А в остальном — балы, пиры, свечи, музыка, гондолы, театры, пятимесячный карнавал, — вот Венеция. Вы, Тизбе, прекрасная моя комедиантка, знаете только эту сторону; я, сенатор, знаю другую. Дело в том, что в каждом дворце — и во дворце дожа и в моем — существует, неведомый хозяину, скрытый коридор, соглядатай всех зал, всех комнат, всех альковов, темный коридор, вход в который известен не вам, а кому-то другому, и который, вы чувствуете, где-то вьется вокруг вас, но где именно — вы не знаете, таинственный ход, где все время движутся какие-то люди и что-то делают там. И все это переплетено с личной ненавистью, крадущейся в том же сумраке! Нередко по ночам я вскакиваю в кровати, я прислушиваюсь и внятно различаю шаги в стене. Вот под каким гнетом я живу, Тизбе. Я — над Падуей, но это — надо мной. Мне поручено смирить Падую. Мне велено быть грозным. Меня сделали деспотом на том условии, что я буду тираном. Никогда не просите меня о чьем-либо помиловании. Я не способен вам отказать ни в чем, и вы погубили бы меня. Чтобы карать, мне дозволено все, но прощать я бессилен. Да, это так. Тиран Падуанский, венецианский невольник. За мной следят зорко, будьте спокойны! О, этот Совет Десяти! Заприте слесаря в подвал и велите ему изготовить замок; раньше, чем он кончит работу, ключ от замка уже будет в кармане у Совета Десяти. Синьора, синьора, слуга, который мне прислуживает, за мной шпионит; приятель, который со мной здоровается, за мной шпионит; священник, который меня исповедует, за мной шпионит; женщина, которая мне говорит: «Я тебя люблю!» — да, Тизбе, — за мной шпионит!
Почему Гюго выбрал такой сюжет непонятно, но он оказался настолько удачным, что на этот сюжет были созданы по крайней мере две оперы: одноименная опера Цезаря Кюи и опера Амилькаре Понкьелли «Джоконда». Либретто оперы Понкьелли написал другой человек, не Гюго, но основная нить осталась, хотя все имена изменены. Первый акт оперы называется «Львиный зев», поскольку один из персонажей кладет в пасть льва донос на двух влюбленных – Энцо и Лауру. О том, как выглядели эти «пасти льва» и как широко в Венеции они были распространены, читатель может прочитать в интернете.
В примечании к пьесе сказано, что действие происходит в 1457 году. Что бы это означало? Четыре года назад пал Константинополь, метрополия с которой Венеция имела очень тесные торговые связи. И не только торговые. Долгое время венецианские дожи назначались и утверждались в Константинополе. Короче говоря, и дружили, и враждовали, но падение Константинополя было неприятным событием для Венецианской республики.
Можно представить себе, что в весьма напряженной ситуации несколько состоятельных семей Венеции старались удержать финансовую и политическую стабильность республики, оставаясь в тени. При этом герцогу разрешалась многое, но не все. А что, разве в современных государствах, даже очень крупных, не так? А за Петром Великим не стояли интересы определенных кланов?
А с другой стороны можно представить себе, что в начале апреля 1794 года Робеспьеру на прием приходит Люсиль Демулен:
– Спаси, Макс, моего мужа! Ты же был шафером на нашей свадьбе, ты здесь главный, ты все можешь!
– Послушай, Люси. Да, ты права, да, я могу многое, я — революционер, деспот и владыка Парижа. Да, всемогущ. Но как я ни всесилен, а надо мной, пойми это, Люсиль, есть нечто огромное и важное, есть Комитет общественного спасения. А ведь Камилл знает, что такое Комитет общественного спасения, бедная Люси! Я тебе скажу. Париж — это Комитет, это Совет Тридцати. О, Совет тридцати! Будем говорить о нем тихо: он, может быть, где-то здесь и слушает нас.
Не думаю, что этот выдуманный диалог далек от революционной реальности. В этой реальности свобода – улица в одном направлении.
Впрочем, мы можем придумывать что угодно, но Марсельеза остаётся гимном Франции до сих пор. А день взятия Бастилии – главный праздник страны.
Глава 7. Шандор Петефи
Венгерская революция. Хронология Шандора Петёфи.
Пусть и для нашего объявятся народа
Честь, Разум, Равенство, Достоинство, Свобода.
Свобода! Этот клич весь шар земной потряс,
Он близок, он грядет, давно желанный час.
И троны из костей, скрепленных кровью наций,
Везде уже дрожат, готовы зашататься.
Глядят, куда бежать, коль скоро рухнет трон,
Убийцы жадные, носители корон.
Ликуй, печальный ум, мир обновится ране,
Чем этот век придет к своей последней грани.
Янош Бачани. 1789
Так будет! Меч, что с плеч Луи Капета
Снес голову на рынке средь Парижа,
Не первая ли молния грядущих
Великих гроз, которые я вижу
Над каждой кровлей царственного дома?
Не первый грохот этого я грома!
Шандор Петефи. Против королей. 1844
Я верю, что частная собственность исчезнет и ее… сменит коммунизм… кто же из трезвых людей посмел бы отрицать, что всеобщая нужда порождена неравенством, словом — частной собственностью…
Михай Танчич. 1844
…Даже противоестественные политические системы могут держаться долго, потому что между долготерпением народов и их отчаянием лежит долгий путь… но в конце концов настанет мгновение, когда и эти системы рухнут…
Лайош Кошут. 3 марта 1848
Революция – это такое оружие, к которому можно прибегнуть лишь с отчаяния, потому что за светлым днем революции следует зачастую долгая ночь рабства.
Лайош Кошут. Начало 1848 года
Баре, вы веками пили кровь рабов,
Нынче вашей кровью напоим мы псов.
Вилами на свалку! Догнивайте там,
Нынче пир великий будет нашим псам!
Впрочем, нет! Не надо! Подожди, народ,
Ты ведь благородней и добрей господ!
Бог всего превыше, после бога — ты.
Будем же достойны этой высоты!
Будем благородны и на этот раз,
Чтоб господь с любовью поглядел на нас!
Радостной десницей осенив народ,
Нам благословенье он да ниспошлет.
Петефи, 11 марта 1848
…Надо действовать. И завтра же. Послезавтра, быть может, будет уже поздно.
Петефи, 14 марта 1848
Встань, мадьяр! Зовет отчизна!
Выбирай, пока не поздно:
Примириться с рабской долей
Или быть на вольной воле?
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Мы живем на белом свете
Перед дедами в ответе!
Вольным предкам нет покою
Здесь, под рабскою землею.
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Низок, мерзок и ничтожен
Тот, кому сейчас дороже
Будет жизнь его дрянная,
Чем страна его родная!
Петефи, 15 марта 1848
Как здоровье ваше, баре-господа?
Шею вам не трет ли галстук иногда?
Мы для вас готовим галстучек другой,
Правда, он не пестрый, но зато тугой.
Петефи, 17 марта 1848
Иноверцам умереть придется!
Бог у нас теперь один — свобода!
Петефи, март 1848
Вот уже многие годы моим единственным чтением, утренней и вечерней молитвой, хлебом насущным стала история французских революций.
Шандор Петефи. Дневник. 17 марта 1848
Что же касается моего стихотворения «Королям», послужившего главной причиной моей непопулярности, то оно было первым откровенным выражением республиканских взглядов в Венгрии, и очень ошибаются те, кто думает, что оно окажется последним и единственным. Монархия в Европе приходит к концу, и даже всемогущему богу ее не спасти. Ежели какая-нибудь идея становится всемирной, то скорее можно уничтожить мир, нежели выкорчевать из него эту идею. Такова сейчас идея республики.
Шандор Петефи. Дневник. 27 мая 1848
28 сентября 1848 гибель на мосту через Дунай фельдмаршал-лейтенанта, одного из видных военачальников антинаполеоновской коалиции в 1813-14 годах Франца фон Ламберга.
Нет больше Ламберга — кинжал покончил с ним.
Латура вздернули. Теперь черед другим.
Все это хорошо, прекрасно — спору нет!
Народ заговорил, и вот залог побед.
Но мало двух голов! Смелей, друзья, смелей!
На виселицу королей!
Косарь скосил траву, но завтра вновь она
В полях расстелется, свежа и зелена.
Садовник обрубил деревья — через год
Их ветви новые дают и цвет и плод.
Когда корчуешь лес — не оставляй корней.
На виселицу королей!
Когда же, наконец, о глупая земля,
Возненавидишь ты и свергнешь короля?
О, неужели я в народ мой не волью
Неисчерпаемую ненависть мою?
Клокочет, как прибой, она в груди моей.
На виселицу королей!
6 октября 1848 толпа растерзала военного министра, одного из видных военачальников антинаполеоновской коалиции в 1813-14 годах Теодора фон Латура.
Природа яд взяла, чтоб кровь его создать,
Преступной подлостью его вскормила мать.
В позоре он зачат, и жизнь его — позор,
Чернеет воздух там, куда он кинет взор,
Гниет земля, как труп, вокруг его костей.
На виселицу королей!
Война свирепствует во всех концах страны,
Пылают города, деревни сожжены,
От воплей в воздухе немолчный гул стоит —
Довольна жатвой смерть, один король не сыт,
Виновник стольких бед, убийств и грабежей.
На виселицу королей!
Напрасно льешь ты кровь, о мой народ-герой!
Корону с головы, и голову долой!
Не то чудовище поднимется опять,
Тогда придется все сначала начинать.
Покуда время есть, о жертвах пожалей.
На виселицу королей!
Всем наша дружба, всем прощенье и привет.
Одним лишь королям вовек прощенья нет.
И если некому повесить их — добро!
Я саблю отложу, оставлю я перо,
Сам стану палачом, но только бы скорей!
На виселицу королей!
Петефи, октябрь 1848
... Уж вы вейте веревки на барские головки.
Вы готовьте ножей на сиятельных князей,
И на место фонарей поразвешивать царей,
Тогда будет тепло, и умно, и светло. Слава!
К.Ф. Рылеев. 1824-25
Из десяти заповедей сохрани лишь одну, а из этой одной — только одно слово: «Убей, ибо, если ты не убьешь, убьют тебя!
` Петефи. 10 января 1849
Явилась смерть, чтоб нас смести бесследно С лица земли. Повальный этот мор Из сатанинской гнилостной утробы Злодей-король дохнул на нас в упор. Смертельный вихрь летит со страшной силой, Как будто в день последнего суда. И гнемся мы, как лес во время бури, Но – живы! Не сломить нас никогда! Венгерец жив! Стоит еще отчизна. Заговорили сабель голоса, И отзвук их летит по всей Европе,- Венгерец, сотворил ты чудеса! Кто прежде знал, что где-то на Дунае Живешь ты, унижаясь и скорбя? А вот теперь первейшие из наций Взирают с изумленьем на тебя! |
Петефи. 21 мая 1849
Впрочем, мы можем придумывать что угодно, но 15 марта отмечается День венгерской революции (1848), когда началась «венгерская весна». А Шандор Петефи – национальный любимец венгров.
Глава 8. Сократ и следователи
Действие диалогов происходит в 399 году до н.э. За сто лет до этого в государственной казне афинян было много денег, поступавших от доходов с Лаврийских рудников. Эти деньги предполагалось разделить между гражданами, так что каждому полагалось по 10 драхм. Фемистокл убедил афинян отказаться от дележа и на эти деньги построить 200 боевых кораблей. Вспыхнувшие тогда войны с островными государствами и спасли Элладу, заставив Афины превратиться в морскую державу. Официальная история утверждает, что к 480 году до н. э. в Афинах было построено 200 военных кораблей – трирем, с помощью которых была, например, одержана победа над персидским флотом у острова Саламин в 480 году до н. э.
Все эти сражения были локальными, пока во второй половине V века до н.э. не началась Пелопонесская война (431—404 до н. э.). Она состояла из двух частей с перерывом с 421 по 415 годы и закончилась сокрушительным поражением Афин с полной потерей морского флота. Перед войной население Афин составляло около 60 тыс. человек, после войны – около 30 тыс. Одной из причин такого поражения была коррупция. И это существенная составляющая общего понятия справедливости.
Из-за безалаберности и расхищения средств были потеряны все 200 трирем, составлявших основу и гордость Афинской морской империи. Погибли тысячи солдат. К тому времени, о котором идет речь, Афины еще не успели восстановиться и последствия катастрофы проявлялись и в дезорганизации государственной жизни. В 404 году пришло к власти «Общество тридцати», которое принято называть «Тридцать тиранов», и которое затем сменилось демократически настроенным революционным комитетом. Обычно такую структуру называют «Комитет общественного спасения». Был ли этот Комитет в основе своей тайным, неясно.
Приходит такое время, когда мы начинаем обращать внимание на слова, которые и не замечали раньше. Мы говорим – это несправедливо. А нам отвечают, что есть судебное решение и оно требует, чтобы с вами поступили именно так. Вы говорите, это нехорошо, а вам отвечают: хорошо – не хорошо, а вы поставили подпись здесь и здесь. Поэтому извольте покинуть помещение.
– Но это несправедливо!
– Ах, ты знаешь, что такое справедливость!
– Да нет, раньше мне казалось, что я знал, а теперь и не знаю.
– А тебя считали мудрым. Ведь дельфийский оракул тебя провозгласил мудрым. А ты даже не можешь сформулировать онтологическое определение справедливости! Или хотя бы гносеологическое!
– Да я и слов-то таких не знаю, если кто меня и считает мудрым, так ведь я говорю тем языком, которым общаюсь с людьми на площади.
– Да разве не твои друзья-философы утверждают, что «нельзя говорить об абсолютной (объективной, истинной) интерсубъективной справедливости»?
– Мои друзья тоже говорят на простом языке. И мы с Главконом начали с того, что справедливость — это то, что должно быть присуще государству. А еще я сказал, что справедливость – это слово Бога, а к словам Бога нужно относиться с уважением. А другие говорят, что справедливость – это имя Бога. И девиз царя, который выигрывает войну: «не нам, не нам, а имени твоему» («Non nobis Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam»). Это означает, что победил, потому что справедливость, то есть Господь на моей стороне.
– А если кто не верит в Бога?
– То и справедливости нет ни на земле, ни выше. А тогда у каждого своя маленькая справедливость. А тогда полная путаница.
– Но ведь каждый видит Бога своего, по-своему. И ты, Сократ, обвиняешься в том, что ты чтишь Богов по-своему, твое видение Бога на совпадает с нашим, а, следовательно, и понимание справедливости.
– Это так и не так. Есть и божий суд, которого должны все бояться. А если вы признаете, что есть Божий суд, то есть и божья справедливость. А божья справедливость должна изъясняться на божьем языке, то есть на том языке, который Бог дал нам, а не на птичьем. А значит, на том языке, на котором люди на площади говорят.
– Кстати о площади. Слушай, Сократ, ты когда-либо говорил на площади что-нибудь о председателе нашего революционного комитета Критии? Отвечай! Говорил? Или не говорил?
– Я говорил правду, хотя это было не очень приятно.
– Нам не нужно знать, приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить.
– Я говорил о том, что Критий влюблен в Евфидема.
– Ты сказал и многое другое, и афиняне слышали это. Ты несешь юридическую ответственность за свои слова и должен быть готов на суде доказать то, что было сказано на площади. Твой ученик Ксенофонт записал твои слова. И вот мы выясним, знаком ли ты со справедливостью. И скажи еще: справедливо ли поносить Крития, члена Комитета общественного спасения, сторонника быстрой, строгой и непреклонной справедливости, без всяких на то оснований?
– Я не знал о том, что Критий состоит в революционном комитете. Я знаю только, что он был в законодательной комиссии вместе с Хариклом и запретил мне преподавать искусство слова. А я в ответ никаких клевет на Крития не возводил.
– Твой ученик, Ксенофонт, написал об этом своим ученикам. И еще он написал про то, что ты обвинял наш Комитет тридцати в несправедливости. Что несправедливо казнили афинских граждан и что подстрекали к несправедливостям.
– Дело было при прежних правителях комитета, и я лишь удивился, когда их назвали хорошими правителями. И я сказал: странно было бы, мне кажется, если бы человек, ставши пастухом стада коров и уменьшая число и качество коров, не признавал себя плохим пастухом; но еще страннее, что человек, ставши правителем государства и уменьшая число и качество граждан, не стыдится этого и не считает себя плохим правителем государства. И еще я добавил, что если и кого считать хорошим правителем, то Перикла, поскольку Перикл гордился тем, что из-за него ни один афинянин не надел черного плаща.
– Тебе понравился Перикл, а нам – нет. Перикл сделал большую ошибку, согнав граждан Афин из окрестностей в город, испугавшись спартанцев. Из-за скопления людей моровая болезнь унесла много жизней. Да и война со Спартой, которая началась при нем… Мог ли Перикл ее избежать? А если уж не избежал, то начало ее не очень удачным было.
– Вот и выходит, что Критию и Хариклу донесли обо всем этом, и мне запретили разговаривать с молодыми людьми. А мне многое непонятно в этом запрещении.
– Что же тут непонятного, Сократ? Ты порочишь человека, а теперь порочишь и революционный комитет. Быть хорошими – не их задача. Они представляют народ. А ты из аристократов. И всегда был таким. При Перикле строй лишь по названию был демократическим, а на самом деле был господством одного первенствующего человека. Перикл приучил народ к клерухиям, получению денег на зрелища, получению вознаграждения; вследствие этой дурной привычки народ из скромного и работящего под влиянием тогдашних политических мероприятий стал расточительным и своевольным.
– Разве за это можно казнить?
– Нет, но если страна воюет, а граждане отказываются воевать и не выполняют приказы – это, по-твоему, справедливо? Разве не нужно за это наказывать?
– Но я воевал, когда шла жестокая война со Спартой, это могут и мои ученики подтвердить.
– А как ты воевал, описал Аристофан в комедии «Облака». В то время, когда шла Пелопонесская война, ты зарабатывал деньги, преподавая искусство демагогии. Твои ученики и последователи верят тебе, а другие верят Аристофану.
– Я служил, и тому есть свидетели, а про то, что я спас жизнь Алкивиаду в битве при Потидее, все знают.
– Все знают и про то, что Алкивиад служил и нашим, и вашим. И твой ученик Платон ославил его, рассказав про пир, на который Алкивиад явился в стельку пьяным, да еще и с лентами на голове. И это когда шла война! В итоге из-за него погиб афинский флот. Ты, Сократ, был с Алкивиадом в приятельских, а может быть, и родственных отношениях и учил его демагогии. Потому Аристофан ославил и тебя.
Предводительница хора
Наш привет тебе, старец с седой головой, за наукой и правдой пришедший!
Сократу:
Ты ж, священнослужитель речей плутовских, объясни нам, чего ты желаешь.
Никого так охотно не слушаем мы из искусников, ныне живущих. Одного разве Продика: мудрость его нас пленяет и гордые мысли. Ты же тем нам приятен, что бродишь босой, озираясь направо, налево, ходишь чванно и важно, в лохмотьях, дрожа, вскинув голову, нас обожая.
Аристофан. Облака. 423 до н.э.
А еще ты отказался выполнить приказ Комитета об аресте Леонта Саламинского. Тоже из-за гуманных соображений? Возникает подозрение: Алкивиад был стратегом, погубившим флот. А почему? Потому, что матросы бросили триеры, чтобы искать пропитание. А казной Афинского флота как раз заведовал Леонт Саламинский. Ты не считаешь, что он виновен?
– Может быть и виновен! Я наказал бы. Но не казнил.
– Добрый ты человек, Сократ! А то, что из-за него погибли тысячи солдат? Как бы ты назвал тех, из-за которых погиб флот? И почему еще твоя доброта не распространяется на простых граждан Афин, которые обречены были на голод, поскольку подвозить продовольствие по морю, как это обычно делалось, нельзя было, а по полям вокруг города спартанские отряды гуляли. А ты, добрый человек, гуманист, защищаешь тех, кого казнил Комитет, когда разобрался что к чему. Твой ученик Ксенофонт с упреком в адрес Комитета выступил, а ты поддержал. А он сам лаконофил. А давай без него порассуждаем. Когда ты воевал, ты заметил, солдаты афинской армии в обуви были?
– Какая уж там обувь, слезы одни. Ремешки у сандалий гнилые, так они лопались сразу, а солдаты босиком воевали. И сам я босиком ходил. Об этом много кто засвидетельствовать может. Да и Аристофан об этом пишет.
– А какие стрелы, закаленные? Острые? Тетива тугая?
– И стрелы ломаются, потому что из плохого дерева кое-как сделаны, да и дротики такие же. И жилы для тетивы гнилые, слабые, да и мыши их погрызли, пока хранились. Плохо воевать с таким снаряжением. Потому и проиграли войну, потому и голодают дети афинских граждан.
– А ты заметил, Сократ, что не у всех дети голодают? А чтобы не показывать свое благосостояние, некоторые стратеги и тактики строят свои виллы-клерухии подальше от глаз народа, на островах в Эгейском море. А часто и прямо в государстве, с которым враждуют Афины.
Как, например, Алкивиад построил себе развлечение в Персии. Люди об этом вслух говорят. Стрелы гнилые, зато бревна для домов тех, кто закупал оружие для армии, были что надо. Да и мебель неплохая. Камень, который собирали для строительства укреплений вокруг Афин, пошел на строительство вилл. Так что, Сократ, кому – война, а кому – мать родна. Воруют, кому не лень. Закон превратился в пужало из тряпицы, на коем наконец уже садятся птицы. Тебе не вспомнилась эта вопиющая несправедливость, когда ты беседовал о справедливости с Главконом и Фрасимахом?
– Я не думал, Ликон, об этом. А сейчас я говорю лишь о том, что народу в Афинах и так сильно поубавилось, а тут казни.
– А ты не думал, из-за чего поубавилось-то? Не из-за этой ли коррупции? Сколько на войне погибло, а сколько уехало из страны? Потому и расширялись поселения то в Пантикапее, то в Гераклионе, про который пишет твой знакомец и друг Перикла Геродот.
– Может быть, наоборот, потому что почувствовали себя свободными?
– А тебе нравится, Сократ, эта свобода? Нравится смотреть, как венчанный лаврами, в блестящей багрянице, спесиво развалясь, Ветулий молодой в толпу народную из окна колесницы кидает драхмы и наблюдает, как дерутся из-за них горожане. И ведь все ниц пред идолом безмолвно пали в прах. – Ах, Ветулий, ах, свобода… Мерзость. Со мной многие согласны. Лучше уж в деревню или на другое море – думают люди. Уехали многие семьи. Так что посмотрим, Сократ, что скажет народ Афин на твою защиту казненных. А имущество их никто не присваивал. Оно пошло в казну. По закону, кстати, а не по чьей-то прихоти.
В зал, где проходит разговор Сократа со следователем Ликоном, входит Мелет.
– И ты, Мелет? Да какая вина на мне, афинянин?
– Аргосский волк тебе афинянин. Сказано же не раз: за развращение молодежи.
– Что же за обвинение ты мне предъявишь? Какое конкретно? В какой формулировке?
– Во-первых, в самой прямой, ровно в той, которую твой ученик Платон не стесняясь выразил в трактате «Пир». Твое одобрение эротических игр с мальчиками надоело архонтам и народу Афин. Этот блуд теперь будет караться законом жестко. Прелюбодею – смерть.
– А во-вторых?
– А во-вторых, Сократ, твой ученик Платон изображает меня человеком недостаточного ума, который проигрывает тебе в споре, им же сочиненном. Так и ты юношей учишь. Они приходят в восторг от бесед, в которых ты изобличаешь политиков, поэтов и даже ремесленников разного рода. Воспитываешь этаких греческих нигилистов. Пытаясь тебе подражать, эти молокососы унижают политиков, изводя их глупыми вопросами, и в итоге приучают политиков к демагогии. На агоре стало невозможно находиться, все соревнуются друг с другом в болтовне. В этом соревновании и победил твой друг Алкивиад, из-за бездарности которого как военачальника Афины потеряли весь свой флот и потерпели сокрушительное поражение.
– Это что же, я не должен учить юношей уму-разуму?
– Самому бы тебе немного набраться ума-разума. Вот Платон пишет, как вы на пиру балуетесь вином и беседуете. И ты делаешь умозаключение о том, что раз Эрот нуждается в прекрасном, а доброе прекрасно, то, значит, он нуждается и в добре. Странная логика, но попробую ею воспользоваться. Вот и скажи Сократ, философ нуждается во внимании?
– Еще как!
– Но если философ нуждается во внимании, а тюремщик проявляет к нему внимание, значит, он нуждается и в тюремщике.
– Я все понял, Мелет, но в тюрьму я не пойду.
– Ну, это народ решит.
– Ты знаешь, Мелет, как я отношусь к власти народа. Толпа слепа, и ловок демагог. Народ пошел, куда понес поток.
– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть народа!
– Но они кричали: распни, распни Его!
– Кричала толпа, а не народ. Народ иногда превращается в стадо.
– Я уважаю народ, но не хочу, чтобы он правил. А ты хочешь, чтобы он правил, но при этом его не уважаешь.
– Ты рассуждаешь, Сократ, прямо как Ветрувий.
– О чем говоришь, Мелет! Где я, а где Ветрувий!
– Да уж! Ты действительно не похож на Ветрувия. Вот что Сократ: я скажу ареопагу, что следствие еще не закончено. Ты еще некоторое время посидишь в тюрьме, потом тебя забудут, а там, глядишь, придут македонцы и освободят тебя.
– Нет, Мелет, это не моя игра. Где у тебя хранится яд для свободных людей?
Народ проголосовал «как надо», и Сократ был казнен. Платон сказал, что если бы хотя бы 30 голосов были другими, то Сократ был бы оправдан. Ровно то же самое произошло на суде над Луи Капетом. Правильно ли считали голоса? Это важно? За казнь Луи Капета было подано на несколько голосов больше. Да и из тех, которые были поданы «за», некоторые были сомнительными. Что было бы, если бы эти несколько голосов случайно легли бы на другую сторону? Ответ: такого быть не могло. В революциях не бывает таких случайностей.
Всего в суде над Людовиком XVI проголосовал 721 человек. 34 проголосовали за смертную казнь с сопутствующими условиями (23 из которых ссылались на поправку Майле), 2 проголосовали за пожизненное заключение в кандалах, 319 проголосовали за тюремное заключение до окончания войны (с последующим изгнанием). 361 проголосовал за смертную казнь без каких-либо условий, просто проголосовав незначительным большинством. Людовика должны были казнить.
При последующем голосовании по вопросу о отсрочке исполнения приговора 380 человек проголосовали за немедленную казнь, 286 — против.
Робеспьер проголосовал первым за казнь короля в январе 1793 года и сказал: Те же чувства, которые заставили меня призвать к отмене смертной казни, сегодня вынуждают меня требовать её применения к тирану моей страны.
Обращение ко всем, кто мыслит!
