С легкого пера Василия Осиповича Ключевского роль и личность Александра I в Отечественной войне 1812 года оценивалась в лучшем случае с мягкой иронией. Не в малой степени этому способствовала традиционно сатирическая интерпретация пушкинских набросков к предполагаемой 10 главе «Евгения Онегина». Попробуем еще раз взглянуть на события и факты, рассматриваемые Пушкиным. И в частности, на слово «авось», определяемое поэтом как «народный Шиболет».
Почему именно оно? Попробуем понять. Наполеоновское время после французской революции было богато событиями, и интерес к тому, чтобы дать не только описания этих событий, но и создать формулы, их характеризующие, не мог обойти Пушкина. В заметках десятой главы закодированы эти формулы, но представляется, что декодирование идет по ложному пути. Впрочем, это другой вопрос. А наш вопрос такой: почему великий поэт, говоря о тектонических событиях политики, вспоминая и императоров, и декабристов, вдруг вставляет странный куплет:
Авось, о Шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил.
Да еще и иронизирует над этим словечком. Попробуем поразмышлять об этом.
Часть I. Авось как Шиболет
И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему «скажи: шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, заколали у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи. (Суд.12:5-7)
Мы не можем дать этнографическую справку, чем отличается народ Иеффая от Ефремлян, да и не очень интересуемся этим. Библейский эпизод в книге Судей мы воспринимаем как сильную аллегорию разделения племен. Аллегорию, аналогичную эпизоду с разделением племен от разных сыновей Ноя. На эту мысль наводит то различие в «придыхании», с каким произносятся некоторые слова и тексты. И, в частности, слово «Авось».
Но прежде заметим, что это слово попало, конечно, в область интересов ученых. Работ на эту тему множество. Я приведу названия лишь двух книг. Одна из них – обстоятельный труд петербургского филолога Владимира Викторовича Колесова «Русская ментальность в языке и тексте» (2007). Другая – сборник статей: Зализняк Анна А., Левонтина И.Б., Шмелев А.Д. «Ключевые идеи русской языковой картины мира» (2005). Существуют другие книги и множество статей, но мы не предполагаем делать библиографический обзор. Тем более что и в этих книгах, и в статьях отношение к рассматриваемому слову не слишком отличается от того, к чему мы привыкли, ориентируясь на множество пословиц с негативным оттенком. Характерной является цитата из книги В.В. Колесова.
Неустойчивая природа смеется над всякими расчетами русского человека: «своенравие климата и почвы обманывают самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось». У русского нет и навыка к постоянному труду, нежданное ненастье приучило его всё делать споро, сразу, неимоверным усилием и напряжением всех сил. «Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс», но и ровный, размеренный труд ему непривычен. Он воспримет его как работу, как рабский труд, мешающий делу.
Трудно отличить мнение В.О. Ключевского от мнения В.В. Колесова, тем более что Владимир Викторович соглашается: «Лучше Ключевского не скажешь». Приведем еще одну «чужую» оценку из той же книги.
Скольжение признаков качества в индивидууме совершается постоянно, в том числе и после Семнадцатого года, и ни один реальный человек не может быть образцом народного типа. Но одновременно на каждом этапе своего преосуществления он же и воплощает такой тип.
Отсюда проистекают многие «переходные» свойства русской личности: максимализм (нетерпение сердца) и слабохарактерность («Да жалко же!»), нежелание отделывать мелочи, но «жить по-крупному» (ибо всегда ясно, что идеал недостижим) или, как говорил не раз Бердяев, «безответственность, необязательность, вечная надежда на авось» — «энергия раздражения», объясняемая тем, что идеал ускользает, а жизнь уже на излете.
Как все эти мнения похожи! А вот еще одно подобное, но это уже другого, тоже «национально-ориентированного» философа:
Не ценит русский человек своего дара; не умеет извлекать его из-под спуда, беспечное дитя вдохновения; не понимает, что талант без труда – соблазн и опасность. Проживает свои дары, проматывает свое достояние, пропивает добро, катится вниз по линии наименьшего сопротивления. Ищет легкости и не любит напряжения: развлечется и забудет; выпашет землю и бросит; чтобы срубить одно дерево, погубит пять. И земля у него «Божия», и лес у него «Божий»; а «Божье» – значит «ничье»; и потому чужое ему не запретно. Не справляется он хозяйственно с бременем природной щедрости. И как нам быть в будущем с этим соблазном бесхозяйственности, беспечности и лени – об этом должны быть теперь все наши помыслы…
И.А. Ильин. О России
Как не восхититься согласием Ключевского, Бердяева и Ильина… С кого они портреты пишут? Авторы второй книги не менее определенно выражаются:
Специфика русского мироощущения в другом. Она сконцентрирована в знаменитом русском авось (надо сказать, что как раз это слово в современной речи употребляется редко и обычно с оттенком самоиронии). О человеке, который покупает лотерейный билет, не говорят, что он действует на авось. Так скорее скажут о человеке, который не чинит крышу, готовую обвалиться, или строит атомную станцию без надлежащей системы защиты: «Авось, ничего». Вопреки разуму он надеется, что ничего плохого не случится – что обойдется или пронесет.
В другом месте слово «авось» пишется через запятую со словами «тоска», «лень». Сделаем в связи со всем этим несколько замечаний.
Замечание 1. Можно ли доверять ученым? Регана с Гонерильей могли бы позавидовать нашим филологам, славящим Пушкина. Каждое слово великого поэта взвешено, как взвешивают крупинки золота, оценено бережно, как скупой рыцарь оценивает золотые монеты в своем сундуке. Каждое слово на своем месте, нет ни одного, написанного просто так, ради рифмы, ради поэтического щегольства. Так учат нас пушкиноведы. И мы соглашаемся. Но вот столкнулись с четверостишием, которое мы привели в начале доклада. И там не только «авось», но и слово «Шиболет». Когда мы используем такое слово, то это понятно – для того, чтобы похвастаться, что мы его знаем. Но Пушкину-то это зачем? Пушкин указывает, что «авось» – своеобразный пароль, проверочное слово. Если вы его произносите без придыхания, то и не нужно учить нас русскому «менталитету». Кстати говоря, это еще один признак того, что вы Ефремлянин: обратите внимание, простенькое, но не совсем простое, загадочное, но очень понятное русскому человеку слово вдруг сочетается с совсем нерусским «менталитетом».
Это «проверочное слово» появилось в стихотворении И.М. Долгорукого, которое само как пароль: мне это стихотворение очень нравится, я считаю его маленькой, но симпатичной жемчужиной русской поэзии. С другой стороны, находятся «мастера реконструкций», которые не видят в нем ничего, заслуживающего внимания. Более того, считают, что «тупая ода достойна бедного народа, который принял, как пароль, свою особенную роль». Да, в тех событиях, о которых пишет Пушкин в 10 главе, русский народ сыграл именно особенную роль. И эта роль рифмуется со словом «пароль».
Если вам встретится ветеран наполеоновской армии, напомните ему его славное прошлое и спросите, кто среди всех противников, воевавших с ним на полях сражений Европы, был наиболее достоин уважения, кто после отдельных поражений сохранял гордый вид: можно поставить десять против одного, что он назовет вам русского солдата. Пройдитесь по департаментам Франции, где чужеземное вторжение оставило свой след в 1814 году, и спросите жителей этих провинций, какой солдат в отрядах неприятельских войск постоянно выказывал величайшую человечность, высочайшую дисциплину, наименьшую враждебность к мирным жителям, безоружным гражданам, — можно поставить сто против одного, что они назовут вам русского солдата. А если вам захочется узнать, кто был самым необузданным и самым хищным, — о, это уже не русский солдат.
Ф.И. Тютчев
Удивительным образом история повторяется, и во Второй мировой войне русский народ сыграл особенную роль. И тут снова оценка этой роли является паролем, своеобразным Шиболетом. По тому, что и как человек говорит об этой роли, можно понять, из какого он племени.
Замечание 2. Авось Ивана Игнатьича. Можно привести два десятка пословиц и поговорок, где «авось» используется с отрицательным оттенком. Пушкин приводит такие примеры. Что ж. Есть много замечательных слов, у которых отрицательная палитра смыслов очень велика. Например: «вера», «надежда», «любовь». Как часто мы обманываемся «ложной надеждой». Или страдаем суеверием, верим черт знает во что. Например, верим, что деньги нас спасут. А что, разве слово «любовь» не употребляется в извращенном смысле? Но мы умеем отделять одно от другого.
Николай Семенович Лесков – великолепный знаток русского слова и художник слова, хоть и тоже внешне иронично, но все-таки с уважением пишет в своей эпатажной повести «Железная воля»:
…зачем же так пренебрегать авоськой с небоськой? Нехорошо, воля ваша, нехорошо. Во-первых, они очень добрые и теплые русские ребята, способные кинуться, когда надобно, и в огонь, и в воду, а это чего-нибудь да стоит в наше практическое время.
Пушкин, как и Иван Михайлович Долгорукий, внешне посмеивается над словечком. Но вот приходит 30-й год, десятая песнь сожжена, а затем Пушкин создает свое программное и прощальное произведение – «Капитанскую дочку».
… авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам, – говорит Пугачев в начале повести. Через несколько времени Пугачев с отрядом приближается к крепости.
– И, матушка! – отвечал Иван Игнатьич. – Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь не выдаст, свинья не съест!
Вторит мужу и комендантша: Видали и башкирцев, и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!
Что будет, то будет; авось бог не оставит! – надеется попадья.
И в каком же случае у вас при чтении возникают ассоциации с необязательностью, с тоской, ленью? Про кого вам хочется сказать, что «ровный, размеренный труд ему непривычен»? Откуда это состояние души лингвистов-философов? Почему у них использование слова «авось» вызывает приступ сарказма? Трудно объяснить. Но можно заметить, что эта повесть сама является Шиболетом. Для нас она полна необъяснимого обаяния. Но другим племенам это трудно понять. Я приведу мнение Джеймса Джойса, взяв его из статьи про «Капитанскую дочку» в Википедии:
В этой повести ни грамма интеллекта. Недурно для своего времени, но в наше время люди куда сложнее. Не могу понять, как можно увлекаться столь примитивной продукцией — сказками, которые могли забавлять кого-то в детстве, о бойцах, злодеях, доблестных героях и конях, скачущих по степям с припрятанной в уголке прекрасной девицей лет семнадцати от роду, которая только и ждёт, что её спасут в подходящий момент.
Замечание 3. Авось – надежда, вера или уверенность?
Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву на поле, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, то кольми паче вас, маловеры! Итак, не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь, потому что всего этого ищут люди мира сего; ваш же Отец знает, что вы имеете нужду в том; наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам. Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство. (Лук.12:27-32)
Для истинных атеистов, образ лилии – это и есть бердяевский авось, то есть «безответственность», «необязательность», «вечная надежда на авось». А между тем это один из центральных образов Нового Завета. И без него трудно понять авось пушкинский.
Хорошо знает Пугачев свой южный Урал. Его авось – спокойная уверенность в том, что лучше сейчас пургу переждать, чем суетиться напрасно.
Понимает Михаил Илларионович Кутузов, чем кончится сражение. Но верит он, что если не сейчас, то потом настанет и его день. Знает Павел Иванович Нахимов, что оборона Севастополя обречена. Однако должен он до конца сделать то, что обязан сделать. Но просторечное выражение «авось» не для благородного сословия. Там, где найдет генерал-адмирал свое слово аристократическое, там капитан Миронов просто скажет «авось».
«Господь не выдаст, свинья не съест» – скажет человек, у которого и выбора-то и нет. Не дурак капитан Миронов. И понимает, что происходит. Но лучше так, чем со Швабриным заодно. А вот как использует словечко «авось» Денис Давыдов.
Я отвечал ему: «Я бы стыдился, князь, предложить опасное предприятие и уступить исполнение этого предприятия другому. Вы сами знаете, что я готов на все; надо пользу – вот главное, а для пользы – людей мало!» – «Он более не дает!» – «Если так, то я иду и с этим числом; авось-либо открою путь большим отрядам!» – «Я этого от тебя и ожидал, – сказал князь, – впрочем, между нами, чего светлейший так опасается? Стоит ли торговаться несколькими сотнями людей, когда дело идет о том, что, в случае удачи, он может разорить у неприятеля и заведения, и подвозы, столь для него необходимые, а в случае неудачи лишится горстки людей? Как же быть! Война ведь не для того, чтобы целоваться». – «Верьте, князь, – отвечал я ему, – ручаюсь честью, что партия будет цела; для сего нужны только при отважности в залетах – решительность в крутых случаях и неусыпность на привалах и ночлегах; за это я берусь... только, повторяю, людей мало; дайте мне тысячу казаков, и вы увидите, что будет». – «Я бы тебе дал с первого разу три тысячи, ибо не люблю ощупью дела делать, но об этом нечего и говорить; фельдмаршал сам назначил силу партии; надо повиноваться».
Денис Давыдов. Дневник партизанских действий 1812 года
Может быть, Денис Давыдов читал оду «великородного стихоплета»?
Что б были знатные герои,
Богатырей водящи строи?
Что без авось? Точь-в-точь, что я!
И.М. Долгорукий. Авось
Замечание 4. Авось – надежда на случай?
Случай у Пушкина играет особую роль. «Выстрел», «Метель» – без божьей воли не пропасть воробью. И случай как проводник божьей воли, и случай как «бог изобретатель». Но вот пишет Пушкин «Графа Нулина», и снова появляется в качестве героя случай, но у него уже другая роль. Поэт обращает наше внимание на поэму Шекспира «Поругание Лукреции».
Над нежною весною вихрь кружится,
С бутонами в корнях сплетен сорняк,
Шипит змея там, где щебечет птица,
Зло – добродетели смертельный враг!
Ничто своим не назовешь никак,
Все предает враждебный людям Случай
Иль бедствиям, иль смерти неминучей.
О Случай, как тяжка твоя вина!
Предателя склоняешь ты к измене,
Тобою лань к волкам завлечена,
Ты предрешаешь миг для преступленья,
Закон и разум руша в ослепленье!
В пещере сумрачной, незрим для всех,
Таится, души уловляя, Грех!
Случай – думаем мы – это совсем пустое.
Случайность не творит, не мыслит и не любит,
А мы — мы все рабы случайности слепой,
Она не видит нас и не жалея губит;
Но верит ей толпа, и долго, долго будет
Ловить её впотьмах и звать её судьбой.
Яков Полонский. Среди хаоса. 1866
Совсем другая случайность у графа Блудова.
Баронесса Сталь в разговоре с Александром Павловичем о том приятном впечатлении, какое оставил в ней русский народ во время ее путешествия, заметила, что он может быть счастливым даже без конституции под управлением такого, как он, Государя. «Это только счастливая случайность», – сказал Государь. Сталь передала разговор, о котором упоминает в своих записках, Блудову. «Le hazard, c'est l'incognito de la Providence» – отвечал Блудов.
Е. П. Ковалевский. Мысли и замечания графа Блудова
Замечание 5. Цепь случайностей, ведущая к победе. Два уважаемых историка – Николай Карлович Шильдер и Василий Карлович Надлер в 80-х годах XIX века, Великий князь Николай Михайлович в начале века XX, до них Модест Иванович Богданович, после них Казимир Валишевский – это очень неполный список авторов обширных трактатов о жизни и деятельности императора Александра I. А кроме того, бесчисленное количество воспоминаний, сборников документов, отдельных статей. И вместе с тем большое количество белых пятен, противоречивых сведений, мифов и легенд. Об одной из таких легенд и пойдет речь в этом параграфе. Приведем цитату из обстоятельного пятитомника В.К. Надлера «Александр I и идея Священного союза»:
Автор… должен был показать до очевидности, что военные события 1812 года не были результатом какого-либо плана, что они развивались сами собою, помимо и против воли участвовавших в них лиц. Случай – говорят одни, Провидение – утверждаем мы, вело эти события от одного неожиданного поворота к другому и привело их, наконец, к той поистине никем непредвиденной развязке, которая спасла Россию и Европу и создала из императора Александра иного, нового человека. В этих событиях и их потрясающем влиянии должны искать мы источник внутреннего переворота, происшедшего в душе Александра.
Ошарашивающее заявление! Вроде бы очень похоже на графа Блудова, но совершенно другое. И после того, как мы опомнимся, начинает проясняться логика. Если жизнь на Земле – результат цепочки случайностей, то почему бы и победе над Наполеоном не быть такой же цепочкой. И именно случайностей, поскольку по уму победить Наполеона нельзя было. Что ж, может быть, и прав стихоплет великородный, если при отсутствии плана удалось прийти к столь непредвиденной развязке.
На свете мыкался я много,
Ходил, езжал и так и сяк;
Пойдёшь авось – везде отлого,
Пойдёшь с умом – всё буерак.
Потрясающий вывод сделал автор пятитомника, объем которого не меньше объема трактата Шильдера. Впрочем, у него много странных умозаключений. Как это у историков получается? Ведь все письма, распоряжения, приказы, передвижения, письма и распоряжения подчиненных лиц – все у них в руках. И такой вывод. Почему? Что происходит? Это загадка, которую нам не дано разрешить.
Часть II. Император Александр
При разговоре об императоре Александре Павловиче мы снова сталкиваемся с Шиболетом.
Александр не принадлежал к числу особенно сильных людей. Нерешительность, робость, неуверенность в своих силах составляли искони отличительную черту его характера.
В.К. Надлер
И не стоит искать причину такого отношения, ее невозможно найти, просто автор не может по-другому произносить это слово. Можно лишь сказать, что племя Эфремлян достаточно многочисленно. И к нему принадлежат многие почитаемые в России историки, философы, филологи. Чем то, что написал Надлер, лучше, чем то, что пишет В.О. Ключевский в своих портретных зарисовках?
Преподавание Лагарпа и Муравьева не давало ни точного научного реального знания, ни логической выправки ума, ни даже привычки к умственной работе; оно не вводило в окружающую действительность и не могло еще возбуждать и направлять серьезную мысль. Высокие идеи воспринимались 12-летним политиком и моралистом как политические и моральные сказки, наполнявшие детское воображение не детскими образами и волновавшие его незрелое сердце очень взрослыми чувствами.
Его учили, как чувствовать и держать себя, но не учили думать и действовать; не задавали ни научных, ни житейских вопросов, которые бы он разрешал сам, ошибаясь и поправляясь. Ему на все давали готовые ответы – политические и нравственные догматы, которые не было нужды проверять и придумывать, а только оставалось затвердить и прочувствовать. Его не заставляли ломать голову, напрягаться, не воспитывали, а, как сухую губку, пропитывали дистиллированной политической и общечеловеческой моралью, насыщали лакомствами европейской мысли. Его не познакомили со школьным трудом, миниатюрными горями и радостями, с тем трудом, который только, может быть, и дает школе воспитательное значение.
Преподавание Лагарпа было для Александра эстетическим наслаждением; но в записках одного из русских воспитателей великих князей – Протасова – мы встречаем не раз горькие жалобы на «праздность, медленность и лень» Александра, нелюбовь его к серьезным упражнениям, тому, что воспитатель называет «прочным умствованием».
Греция и Рим, свобода, равенство, республика – какое же, спросите вы, в этом калейдоскопе героических образов и политических идеалов, какое место занимала в нем Россия с ее невзрачным прошлым и настоящим?
Принужденный говорить, что нравилось другим, он привык скрывать, что думал сам. Скрытность из необходимости превратилась в потребность.
Надлер был хорошим учеником Ключевского, а Ключевский – любимый ученик Сергея Михайловича Соловьева, о котором мы писали в 4 выпуске альманаха «Консерватор». Там эта тема уже звучала, и не имеет смысла к ней возвращаться. Но победа страны, имеющей невзрачное прошлое и настоящее, возглавляемой нерешительным, робким императором, неспособным к «прочным умствованиям», скрытным и ленивым, конечно, изумляет. Попробуем привести хоть одну положительную оценку. Увы, ее нужно искать среди наших бывших противников.
Союзные войска вошли в Париж 31 марта 1814 года, в полдень, всего через десять дней после годовщины смерти герцога Энгиенского, расстрелянного 21 марта 1804 года. Стоило ли совершать столь памятное злодеяние ради царства, которому был отмерен столь недолгий срок? Русский император и прусский король возглавляли свои войска. Я видел, как они проехали по бульварам. Потрясенный и раздавленный, словно меня лишили имени француза и заменили его номером сибирского каторжника, я чувствовал, как вместе с отчаянием зреет в моей душе гнев против человека, который в погоне за славой довел нас до такого позора.
Впрочем, история не знает ничего подобного этому первому вторжению чужеземцев в Париж: повсюду царили порядок, покой и умеренность; двери лавок скоро отворились; русские гвардейцы шести футов росту шествовали по улицам в окружении парижских сорванцов, которые передразнивали чужестранцев, словно марионетки или маски на карнавале. Победителей можно было принять за побежденных: робея собственных успехов, они держались так, будто просили прощения. Центр Парижа, за исключением особняков, отведенных чужеземным королям и принцам, занимала одна лишь национальная гвардия. 31 марта 1814 года бесчисленные войска противника овладели Францией; Бурбоны возвратились на французский престол, и несколько месяцев спустя те же самые войска, не сделав ни единого выстрела, не пролив ни единой капли крови, пересекли нашу границу в обратном направлении. Древние пределы Франции раздвигаются, в ее владение переходят часть антверпенских судов и содержимого тамошних складов; получают разрешение вернуться на родину триста тысяч французов, томящихся в неприятельском плену. После двадцати пяти лет, проведенных в сражениях, гул орудий внезапно стихает по всей Европе; Александр покидает Францию, оставив нам шедевры искусств и свободу, запечатленную в Хартии, свободу, которой мы обязаны его просвещенному влиянию. Государь, могущественный вдвойне, самодержец силою меча и силою религии, он один из всех европейских монархов понял, что Франция достигла того уровня цивилизации, при котором стране потребна свободная конституция.
Ф.Р. де Шатобриан. Замогильные записки
Все, что пишут наши историки, они лучше бы направили против самих себя – «ни точного научного реального знания, ни логической выправки ума, ни даже привычки к умственной работе». Какая-то патология ума. Человек остановил полыхавший двадцать лет пожар в Европе – «неуверенность в своих силах»? Правитель, вернувший Радищева и освободивший несколько сот человек при восхождении на трон, – «лицемер»? Поборники кнута и репрессий! За всю войну ни одного расстрелянного или даже репрессированного военачальника – это означает «нерешительность и робость»? Россия принесла мир в Европу. Это что? – «Невзрачное прошлое и настоящее»?
Поговорим, однако, спокойнее. И разложим защиту императора Всероссийского по пунктам.
Пункт 1. Если и виноват в чем-то Александр Павлович, так это в том, что он не создал для себя Пиар-министерства, которое могло бы соперничать с аналогичным институтом наполеоновской Франции. Более того, он делал это сознательно, стремясь в этом смысле быть антиподом Наполеона. Если Наполеон оставлял романтический след в каждой стычке, независимо от ее исхода, то лозунгом Александра было: «Не нам, не нам, но имени Твоему».
Пункт 2. То, что России придется серьезно столкнуться с революционной Францией, он понимал, будучи еще цесаревичем. Затем стал укрепляться в своем понимании. Особенно после Аустерлица. Военные расходы России росли: если после реорганизации в 1806 году расходы министерства военно-сухопутных сил составляли 44,3 миллиона рублей, то к 1813 году уже 265 миллионов; с 14,8 млн в 1806 до 23,8 в 1809 году выросли расходы министерства морских сил. Внешне менее заметно, но очень сильно укрепилась артиллерия. При Аустерлице происходило то же самое, что происходило, например, весной 1854 года у Одессы, когда ее бомбардировал англо-французский флот, а наши полевые пушки не доставали до неприятеля. Это очень неприятный момент. За несколько лет после Аустерлица технологическое отставание было преодолено. Например, в битве при Прейсиш-Эйлау уже такого эффекта не было. Быть может, это было основной причиной, почему Александр с таким уважением относился к инспектору всей артиллерии А.А. Аракчееву.
Пункт 3. В 1805 году армия Кутузова совершала обычные переходы со скоростью 5 верст в сутки. В 1812 году она преодолевала до 20 верст в сутки. В 1810 году было организовано училище колонновожатых, в котором преподавали и математику, и фортификацию, и картографию.
Пункт 4. В 1811 году были построены: тет-де-пон – большая земляная крепость с окопами и подземными складами около моста через Березину у города Борисов; Дрисский укрепленный лагерь в излучине Западной Двины и еще несколько других укреплений. Тет-де-пон сыграл свою роль на обратном пути обеих армий, а Дрисский лагерь практически не использовался. (Заметим, что Петропавловская крепость – слава Богу – тоже не использовалась в военном отношении, однако ее наличие сыграло свою роль.)
Пункт 5. Маршрут движения Великой армии к Москве был предугадан достаточно точно. Приблизительно в то же время, когда был построен тет-де-пон, то есть за год до военных действий, была произведена топографическая рекогносцировка местности западнее Смоленска и восточнее, ближе к Москве. На предмет выбора места сражения. Место должно быть удобно для тылового обеспечения, то есть подальше от границы, поближе к Москве. Должны быть холмы с обзором, и обязательно предусмотрена возможность тактического отступления без угрозы окружения армии. До села Бородино такого сколь-нибудь удачного места найти не удалось.
Пункт 6. Военачальник может быть очень уважаемым человеком, очень опытным, но если у него нет полного авторитета, то лучше выбрать другого. Предположим, что не Кутузов, а кто-то другой, например Барклай, объезжает местность и диктует диспозицию. А Багратион говорит – ерунда, орудия сюда ставить нельзя, перенесем повыше. В результате солдаты, в обязанность которых входит приносить зарядные ящики и ядра, должны копать для них окопы во время боя, Багратион сердится. Все это никуда не годится.
Под это правило попал Чичагов, военачальник, во всех других отношениях весьма достойный. По какой причине Чичагов потерял свой авторитет – это другой вопрос. Но Александр не хотел рисковать и поэтому согласился на его отставку. Как перед этим и на отставку Барклая.
Пункт 7. Рассматривал ли Александр возможность первым напасть на Великую армию, то есть предупредить ее вторжение? Конечно, нет. В письмах к Чарторыйскому он обсуждает разные варианты взаимоотношений Польши и России, понимая реальную возможность в будущем соединения Войска польского с Великой армией. Разумеется, он при этом осознавал, что службы Наполеона будут читать эти письма на следующий же день.
Пункт 8. Если сравнивать действия двух сил, представленных Наполеоном и Александром с разыгрыванием шахматной партии, то концовка ни с чем не сравнима. Я имею в виду Петербургский план. Никакие эффектные концовки партий Михаила Таля или Роберта Фишера не сравнятся с этим. Чтобы в августе указать, в каком месте и когда должен быть пойман Наполеон, причем не ошибиться в месте, но ошибиться во времени лишь на несколько дней! Еще французы не вошли в Москву! Ничего подобного я не припомню в истории военного искусства.
Пункт 9. 7-8 июля Александр отбывает в Москву и находится там больше недели. Зачем? Что он там делал? А вы не задавали себе вопрос, почему после решения Кутузова оставить Москву в огромном городе так просто прошла эвакуация, никакой истерической паники не было, хотя эвакуировать такой город было бы за неделю невозможно. Тем не менее армия Кутузова прошла через уже практически пустой город. По этому поводу почитаем, например, рассказы бабушки Дмитрия Дмитриевича Благово Елизаветы Петровны Яньковой.
Августа 5 французы заняли Смоленск. Бонапарт все ожидал сражения с Кутузовым, а Кутузов отступал, желая заманить неприятеля подалее. Неприятельское войско начинало уже терпеть великую нужду: ели размоченную рожь и конское мясо.
Накануне Успеньева дня [то есть 15 августа – А.О.] преосвященный Августин совершил молебствие за Сухаревою башней, у Спасских казарм, в присутствии собравшегося московского ополчения, благословлял всех воинов, кропил святою водой и вместо знамен вручил им священные хоругви.
Дня через три после того пришло известие, что французы заняли Вязьму. Становилось очень жутко в Москве, но главнокомандующий Ростопчин в своих афишках все печатает, что бояться нечего, что француза до Москвы не допустят и т. д. А между тем слышим, что велено игуменьям забрать, что в их монастырях, в ризницах лучшего и драгоценного, и укладывать, чтобы все было наготове, когда потребуют.
Из Москвы стали многие выбираться, куда кто мог подальше. Брат, князь Владимир Волконский, поехал в свою казанскую деревню и звал и меня туда приехать, если бы понадобилось. Тетушка графиня Толстая собралась в Симбирск; Архаровы поехали в тамбовскую деревню; княгиня Мещерская поехала в Моршанск; Апраксина с дочерьми — в орловскую деревню: все забирались подальше, и все казалось, что еще близко…
Дмитрий Александрович принужден был остаться в Дмитрове по должности, которую на себя принял, а обо мне с детьми мы решили, что отправимся в тамбовскую деревню.
Мы собирались, но все еще медлили, надеясь, авось Господь помилует и избавит от такой напасти. Город с каждым днем все пустел: то те уехали, то другие, то, смотришь, какая-нибудь лавка заперта — перестали торговать. Выедешь ли куда, то и дело попадаются дорожные кареты, фуры, обозы с сундуками и пожитками. Порадовало было нас известие о сражении под Бородином: думали, ну, теперь ухлопают неприятеля; нет, говорят, хотя и сильно поражен, но идет к Москве. Стали закрывать присутственные места, изо всех монастырей настоятели и игуменьи собрались на подворье к преосвященному Августину: настоятели все отправились с обозом церковных сокровищ в Вологду, а из игумений некоторые тоже выехали, а другие остались в городе и во все время неприятеля то жили по своим монастырям, то укрывались, где Господь приведет…
После Москвы поездка по Скандинавии, переговоры со шведами, с австрийским посланником. В результате Швеция сохраняет нейтралитет, Австрия хоть и вступает в войну (родственные отношения все-таки), но корпус Шварценберга так и не проявил себя ни в одном сражении.
Затем возвращение в Петербург и составление вместе с военным комитетом подробных распоряжений по армиям (Петербургский план). При этом постоянная переписка с многими военачальниками.
Пункт 10. Маневрирующие русские армии соединились лишь под Смоленском. Могли бы соединиться раньше? – А зачем? Вам станет понятнее, если вы представите себе, что вам поручено каждый день кормить горячей пищей два-три раза в день полмиллиона молодых здоровых парней.
Кроме того, объединенной армии сложнее маневрировать.
Пункт 11. За все время отступления ни одно из подразделений не попало в окружение. Было вывезено вовремя все содержимое складов. Это не тактика «выжженной земли». Русская армия не выжигала землю. Дома, имения, сами здания – все оставалось. Навести на мысль о тактике «выжженной земли» могли разве что пейзажи уже после ухода французов.
Пункт 12. Зачем пользоваться сплетнями, испорченным телефоном, записями слов, сказанных в сердцах, в минуты (которых было немало) особенного психологического напряжения? Пользуйтесь первичными источниками. Почитайте, например, переписку императора с адмиралом Чичаговым (которая, например, была опубликована в 4 выпуске альманаха «Консерватор»). Хладнокровие и выдержка, простые и четкие формулировки, уважительное отношение к адресату. Это искусство отдать приказ в форме совета или пожелания, причем так, чтобы подчиненному хотелось его исполнить как можно точнее и лучше. Это был красивый царь, и его любили.
Все были в парадной форме по возможности. Государь имел на себе Преображенский мундир покроя того времени. На каждой стороне воротника оного вышито было по две маленьких золотых петлицы такого же почти рисунка, какой теперь на воротниках Преображенского мундира, но несравненно меньше. Эксельбант висел на правом плече; эполетов тогда не носили. Панталоны были лосиные белые, ботфорты – короткие. Прическа тем только отличалась от прически нынешнего времени, что покрыта была пудрою. Шляпа была высокая; по краям оной выказывался белый плюмаж, и черный султан веял на гребне ее. Перчатки были белые лосиные, шпага на бедре; шарф вокруг талии и андреевская лента чрез плечо. Так был одет Александр.
Теперь одежда эта показалась бы несколько странною; но тогда она всем нравилась, особенно на тридцатилетнем мужчине такой чудесной красоты, стройности и ловкости, коими одарен был покойный император.
Денис Давыдов. Тильзит в 1807 году
И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.
Л.Н. Толстой. Война и мир
Много пунктов и пунктиков можно было бы еще привести, но это статья, а не диссертация. Я утверждаю, что весь ход отечественной войны 1812 года определялся русской военной аристократией, несмотря на кажущееся доминирование случайностей, в том числе и погодных условий. Стиль военных действий с русской стороны был осознанно выбран задолго до начала военных действий и был хоть и не полной, но все-таки противоположностью стилю армии Наполеона. Под наполеоновским стилем я понимаю стиль жесткого единоначалия, единоличного управления. Нечто подобное происходило иногда и в России. Типичный пример – хаотическое состояние русской эскадры после выхода из строя флагманского корабля под управлением вице-адмирала З. Рожественского во время Цусимского сражения. Характерная ситуация: после Березины, когда Наполеон умчался в Париж, остатки французской армии были полностью дезориентированы, крепости в Европе сдавались одна за другой без боя, а в марте 1813 года русские уже были в Берлине.
Русский стиль управления войсками был совсем другим. Во всяком случае он не был в полной мере командно-административным. Я бы назвал его «Александровским». В других войнах России он уже не смог повториться.
В заключение хочу напомнить, что мы говорили о Шиболете как о пароле. И, в частности, приводили слова одного из «реконструкторов» 10 главы, который считает, что русский народ свою особенную роль в войне против Наполеона воспринимает как пароль. И не только в этой войне, но и во Второй мировой. Да, это так!
Когда вспомнишь об этой тяжкой эпохе, продолжавшейся пять лет сряду, и тут же взглянешь на Россию и увидишь, что она теперь, и представляешь себе все то, что она совершила без помощи, без подпоры доброжелателей и союзников, одна сама собою, собственным духом, собственными усилиями, – тогда, не краснея, говоришь и об Аустерлице, и о Фридланде, и о нечестивых наполеоновских надзорщиках, о всех этих каплях, упавших в океан событий 1812 года, – тогда гордо подымаешь голову и мыслишь: я русский.
Денис Давыдов
Обращение ко всем, кто мыслит!
