Словосочетание «традиционные ценности» сегодня кажется почти самоочевидным, но его политическая биография сравнительно коротка и извилиста. Возникнув в западном консервативном дискурсе 1970–1980-х годов, оно было переосмыслено в России и превратилось в одну из центральных идеологем государственной политики.
Термин «традиционные ценности» не является российским изобретением. Исследователи связывают его раннее политическое употребление с американскими протестантскими консерваторами — в первую очередь с движением «морального большинства» (Moral Majority), основанным Джерри Фалуэллом в 1979 году. В США конца 1970-х — начала 1980-х годов термин был близок к понятию «семейные ценности» и подразумевал приверженность нормам ортодоксального христианства, традиционной религиозной семьи и морали.
Широкую политическую известность словосочетание получило в 1983 году, когда президент Рональд Рейган в речи перед Национальной ассоциацией евангелистов призвал к «обновлению традиционных ценностей». Эта же речь знаменита формулой об «империи зла» применительно к СССР.
Небольшое уточнение для точности: формулировку «обновление традиционных ценностей» в связи с речью Рейгана 8 марта 1983 года в Orlando воспроизводит ряд вторичных источников, однако в самой стенограмме речи, опубликованной Архивом Рейгана, прямого словосочетания «traditional values» в этом точном виде нет — Рейган говорит о «возрождении веры», «моральном пробуждении» и приводит христианские мотивы.
Любопытно, что в советской печати словосочетание появилось примерно тогда же. В 1983 году газета «Известия» использовала его в критической статье об американском баптистском пасторе Джерри Фалуэлле, который призывал «вернуться к традиционным ценностям». Таким образом, в советском контексте термин был маркером чужой, западной консервативной повестки.
В России судьба термина сложилась иначе. В 2012 году понятие «традиционные духовно-нравственные ценности» было включено в «Стратегию национальной безопасности РФ». В более поздней Стратегии 2015 года (Указ № 683) формула уже закреплена как ключевая.
В 2013 году Владимир Путин публично использовал это словосочетание в послании Федеральному собранию, говоря о защите традиционных ценностей. Путин говорил, что Россия видит «свой путь» в защите традиционных ценностей, и прямо противопоставил их «так называемым постулатах нового либерализма» — в частности, «политической корректности». Эта рамка важна: термин входит в официальный дискурс не как нейтральное описание, а как полемический противовес западному либеральному проекту.
С этого момента термин постепенно стал не просто описательным, а идеологическим. Исследователи из НИУ ВШЭ характеризуют его продвижение как технологию властвующей элиты по конструированию макрополитической идентичности россиян. Конкретнее речь идёт о работах исследовательской группы Института социальной политики НИУ ВШЭ (в частности, о публикациях С. А. Сullivan, О. В. Хархордин и коллег, а также о докладах, посвящённых политическому использованию категории «традиционные ценности» в 2018–2022 годах).
Задача такой технологии — провести символическую границу между «нами», носителями правильных ценностей, и «ими», чуждым Западом. Важно и другое: традиционные ценности позиционируются не только как идеал, но и как уязвимый объект, который нужно защищать. Это переводит разговор из культурной плоскости в плоскость безопасности и нередко служит обоснованием для усиления контроля.
Основными проводниками и бенефициарами этой риторики выступают несколько сил.
- Во-первых, государственная власть и политическая элита. Для них апелляция к традиционным ценностям служит инструментом легитимации, консолидации общества вокруг власти и оправдания ограничений в культурной, экономической, семейной и информационной политике. Государство задаёт саму рамку: оно определяет, что подлежит защите, инициирует институционализацию (указ № 809, ФЗ-324) и распределяет статусы между конфессиями.
- Во-вторых, авраамические религии — иудаизм, христианство (прежде всего РПЦ) и ислам. Здесь важно различать авторство и участие. РПЦ выступает не просто бенефициаром, а соавтором и главным публичным лоббистом повестки: «Основы социальной концепции» 2000 года, письмо Патриарха Кирилла 2013 года, регулярные заявления о «либеральной ереси» и привязка «традиционных ценностей» к православной цивилизационной рамке. Ислам (ДУМ РФ) и иудаизм (главный раввин России) поддерживают эту повестку в семейно-моральном блоке — поправки 2020 года о семье как союзе мужчины и женщины, ограничения «пропаганды», борьба с «деструктивным контентом» — и получают за это символические и институциональные дивиденды, закрепляя свой статус «традиционных» конфессий.
- В-третьих, консервативные и националистические силы. Риторика о традиционных ценностях апеллирует к консервативно настроенным группам и представляет их интересы как интересы большинства.
Примечание. Буддизм, официально отнесённый в преамбуле ФЗ-125 к «традиционным конфессиям», в данной статье не рассматривается — его участие в этой повестке носит преимущественно символический характер и заслуживает самостоятельного разбора.
Анализ показывает, что мы имеем дело не с набором разрозненных мер, а с формированием целостной, многоуровневой системы контроля. Вот её главные черты:
1. Институционализация и расширение правовой базы. От указа № 809 2022 года, где были лишь обозначены сами «ценности», система прошла путь до конкретных запретов и санкций. Ключевым этапом стал Федеральный закон № 324-ФЗ, вступивший в силу 1 марта 2026 года, который распространил ограничения на онлайн-кинотеатры и соцсети. Этот процесс продолжается: в ноябре 2026 года Госдума рекомендовала принять законопроект о крупных штрафах (до 3 млн рублей для юрлиц за повторные нарушения) за «дискредитацию» ценностей и неисполнение требований Роскомнадзора.
2. Создание «трёхуровневой системы контроля». Исследователи описывают её как сочетание трёх элементов:
- Государственное финансирование (более 40 млрд рублей ежегодно).
- Система прокатных удостоверений, которая позволяет отсекать нежелательный контент на этапе доступа.
- Прямое регулирование распространения через требования Роскомнадзора.
3. Смещение фокуса с «пропаганды» на «дискредитацию». Если раньше ключевым был запрет на «пропаганду» (например, нетрадиционных отношений), то теперь центр тяжести смещается к запрету на «дискредитацию» самих традиционных ценностей. Это значительно более широкая и субъективная формулировка.
4. «Секьюритизация» и перенос ответственности на распространителей. Риторика о «защите» ценностей переводит дискуссию в плоскость безопасности. При этом основные издержки — финансовые, репутационные и операционные — несут распространители контента, а не государство:
- Книжные сети тратят десятки миллионов рублей на изъятие и утилизацию книг в промышленных шредерах.
- Онлайн-платформы обязаны проводить самостоятельный мониторинг и удалять контент в течение 24 часов после требования.
- Крупные медиахолдинги, такие как «Газпром-Медиа», инвестируют сотни миллионов рублей в ИИ-системы для автоматического выявления несоответствующего контента.
5. Прецедентный характер правоприменения. Наказания за действия, не связанные напрямую с «пропагандой» (например, танцы), показывают, как абстрактные нормы наполняются конкретным содержанием на практике. Суды могут квалифицировать танец у храма как «осквернение» (штраф 30 000 рублей), а действия, вызвавшие широкий резонанс, — как уголовное преступление с реальным сроком. Это создаёт правовую неопределённость, эффект сдерживания и запугивания.
Прогноз: куда движется система.
Учитывая описанные тенденции, можно выделить несколько вероятных направлений развития:
1. Дальнейшая бюрократизация и «огосударствление» ценностей. Система будет становиться всё более формализованной. Вероятно появление новых подзаконных актов, методических рекомендаций и расширение полномочий экспертных советов при Минкульте и Роскомнадзоре. Сами «ценности» из указа № 809 будут всё активнее использоваться как юридическая норма.
2. Технологизация цензуры. Ручной мониторинг не справится с объёмами контента. Поэтому, как показывает пример «Газпром-Медиа», всё большую роль будут играть системы на базе искусственного интеллекта для автоматического распознавания «дискредитирующего» контента в аудио, видео и тексте. Это сделает систему более быстрой, но и более непрозрачной.
3. Расширение сферы применения. Логика «защиты» ценностей будет распространяться на новые области. Если сегодня это книги, кино и онлайн-контент, то завтра под удар могут попасть, например, видеоигры, музыка, образование или даже частные коммуникации. Уже сейчас обсуждается создание «закрытых хранилищ» для «деструктивной» литературы в библиотеках.
4. Риск «ухода в тень» и роста недоверия. Ужесточение контроля может привести к обратному эффекту. Эксперты и даже некоторые чиновники предупреждают, что запреты могут подтолкнуть интернет-индустрию «в тень» и стимулировать рост пиратства. Кроме того, исследования показывают, что навязывание ценностей «сверху» может вызывать у части общества, особенно у молодёжи, не интернализацию, а отторжение и «двоемыслие».
5. Дальнейшее слияние с церковной повесткой. Учитывая активную роль авраамических религий в продвижении и обосновании этой политики, можно ожидать, что законодательные инициативы будут всё теснее увязываться с религиозной доктриной, а «традиционные ценности» — всё больше отождествляться с авраамической моралью.
«Традиционные ценности» — это не научный термин, но скорей гибкая политическая формула. Она возникла в западном консервативном дискурсе для пропаганды и манипуляций обществом, а затем адаптирована к России. Система, начавшаяся как набор символических деклараций, превращается в мощный, технологически оснащённый многоуровневый разветвлённый механизм.
Обращение ко всем, кто мыслит!
