Нам настойчиво внушается, что от страшной правды мы, рядовые граждане, тупеем или впадаем в безумие, а в чрезвычайной ситуации мы — неадекватная и потенциально опасная масса бессмысленных существ, утративших человеческий облик: мы не способны разумно воспринимать факты действительности и ориентироваться в экстремальных обстоятельствах, и только тонкая прослойка цивилизации отделяет нас от варварства, и эта прослойка — элитарная вершина нашего общества (а на поверку — главные апологеты социального дарвинизма). Именно такую картину мира транслируют нам последователи Т. Гоббса и Г. Лебона (власти предержащие, чиновничество, СМИ и массовая культура). Из подобных представлений проистекает фигура Большого Брата, призванного скрывать правду, ограничивать и пресекать гражданскую инициативу как начало анархии, ужесточать регламенты вплоть до введения военного положения. Официальное основание всегда одно — гипотетическая паника толпы. Декларируемая цель — конечно же, безопасность граждан.
А вот насколько обоснованы эти идеи — отвечает Ребекка Солнит в книге «Рай, построенный в аду: необычайные сообщества, возникающие во время бедствий».
Название книги звучит как метафора, но фактически это хроника пяти крупных катастроф: землетрясения в Сан-Франциско 1906 года, взрыва в Галифаксе 1917-го, землетрясения в Мехико 1985-го, обрушения башен ВТЦ в 2001-м и наводнения в Новом Орлеане 2005-го. К свидетельствам очевидцев этих катастроф Солнит добавляет корпус исследований по социологии бедствий — более 700 работ, накопленных за восемьдесят лет. Массовая паника как системное явление и повальное мародёрство в этих исследованиях не подтверждаются; зато они находят совершенно противоположное — оперативную самоорганизацию в целях взаимопомощи как наиболее типичную реакцию граждан при ЧС.
Спонтанная гражданская самоорганизация при катастрофах возникает быстро и, как показывают исследования из разных стран, чрезвычайно часто. Она рациональна и альтруистична. Социология бедствий фиксирует отнюдь не «бегство с корабля», а, напротив, целенаправленное движение масс к эпицентру, дабы помогать пострадавшим, кормить, лечить, поддерживать словом и делом. В Сан-Франциско 1906 года сгоревший отель превратился в кафе, кормившее район бесплатно. В Галифаксе 1917-го выжившие за считаные часы развернули лазареты и эвакуацию, в то время как правительство только осмысливало произошедшее. В Мехико 1985-го горожане голыми руками разбирали завалы, а швеи разрушенных цехов создали профсоюз. В Нью-Йорке 2001-го тысячи людей организованно спустились по лестницам обесточенных башен, а сотни частных лодок оперативно вывезли с Манхэттена сотни тысяч горожан. Это не исключительные эпизоды гражданской солидарности. Это отражение естественной человеческой склонности к единению и взаимопомощи.
По П. А. Кропоткину, взаимопомощь — основной фактор выживания видов и людей, удерживавший сообщества «тысячи и тысячи лет... хотя не существовало никакой власти, способной её навязать». Солнит вторит ему: социология бедствий «негромко подтверждает многое из того, что давно утверждали анархисты».
Так люди возрождают свой рай. Им не надо объяснять, что и как делать; достаточно, чтобы никто не препятствовал.
Философ Уильям Джеймс, застигнутый землетрясением 1906 года, записал, что его реакция «состояла исключительно из ликования»: в бедствии человек получает то, чего лишён в повседневности, — миссию, сопричастность, солидарность, сообщество, ясность смысла и бескорыстие.
Ответные меры властей возникают так же быстро, как сама самоорганизация. В Сан-Франциско генерал Фанстон ввёл войска и санкционировал стрельбу по предполагаемым мародёрам ещё до появления надёжно подтверждённых сведений о массовом мародёрстве. В Мехико полиция оцепила руины и не подпускала родственников, спасавших своих близких, — под предлогом борьбы с мародёрством. А дельцы в ночи по трупам вывозили из цехов уцелевшее оборудование (по-моему, излишне уточнять, что страховки и компенсации не были выплачены пострадавшим). В Нью-Йорке чиновники к концу недели закрыли добровольческие кухни и пункты помощи, работавшие лучше официально организованных. В Новом Орлеане полицию и Национальную гвардию сняли со спасательных работ и поставили охранять имущество. Общий знаменатель таков: гражданскую инициативу демонизируют и пресекают как помеху, хотя именно на ней держится выживание.
Так если паники толпы нет, кто же паникует на самом деле? Социологи Кэрон Чесс и Ли Кларк ввели для этого системного явления термин «паника элит». Кэтлин Тирни описывает её признаки так: страх общественных беспорядков, страх бедных и меньшинств, одержимость угрозой мародёрства, опасения за незыблемость своей власти и статуса, культ неприкосновенности имущества, готовность применять силу, репрессивные меры и оружие на основании одних лишь подозрений и слухов. Кларк формулирует точнее всех: «элиты впадают в панику из-за опасений того, что запаникуем мы». Паника элит — это не только метафорическая конструкция, но и повторяющийся сценарий, описанный исследователями механизм: в каждом из пяти рассмотренных Солнит бедствий массовая паника толпы не является доказанным фактом, тогда как страх властей перед общественным беспорядком и утратой контроля проявляется вновь и вновь, об этом же свидетельствуют и более обширные научные исследования. На вопрос, чего боятся элиты и «силовики», К. Тирни отвечает однозначно: «вызовов своей легитимности». Иными словами: гражданское общество, которое само тушит пожары, спасает из завалов, кормит и предоставляет одежду, лекарства и кров, демонстрирует ненужность большого брата, опекуна, пастуха и царя-батюшки. Такая община — политический субъект и явленный факт, который элиты трактуют как угрозу и из-за этого впадают в панику.
Паника элит доходит до откровенного зверства. После землетрясения Канто в Японии 1923 года отряды самообороны при попустительстве властей убили около шести тысяч корейцев и людей, ошибочно принятых за корейцев, всего лишь из-за слухов о «поджигателях». В Новом Орлеане 2005-го полиция расстреляла на мосту Данзигер безоружных жителей. В итоге двое убитых, четверо раненых. Официально это оправдывали «сообщениями о снайперах», которые не подтвердились. В том же городе вигиланты Алжирс-Пойнт вооружёнными патрулями охотились на чернокожих. Шериф пригорода Гретны перекрыл мост и не выпускал людей, спасавшихся из затопленного города. Солнит подводит итог «Катрины»: огромное число погибших — не в результате стихии, а вследствие ложного убеждения, что хаос чрезвычайных ситуаций превращает людей в зверей; так миф о злонамеренности толпы становится самосбывающимся пророчеством, когда мероприятия по спасению организуются как война с собственным населением.
Глубинный исток этой паники старше конкретных идеологий: элиты исторически не чувствуют единства с обществом, поэтому оно их так пугает. Убеждённость в собственной исключительности и отдельности от «простолюдинов» отменяет эмпатию, и жестокость применяемых мер становится не единичным срывом, а закономерным следствием чувства превосходства. Мировоззрение властей, чуждающихся народа, базируется на исходном положении, что «люди — овцы, кроме тех случаев, когда они волки». Тогда как для простых граждан катастрофа — это общая беда, а дело спасения — общее дело; для элиты — это угроза их привилегированному положению. Потому и спасение превращается в карательную операцию.
Миф тиражируют, потому что он выгоден каждому звену цепочки дезинформации: СМИ получают картину у полиции и пресс-служб, а слухи о бандах становятся благодатной почвой для газетных и телевизионных сюжетов; Голливуду же паникующая масса нужна как контрастный фон для героя-спасителя; благодаря этому власти получают право на ложь «во спасение» и применение оружия. В книге отмечается, что фильмы-катастрофы укрепляют «культурную веру в индивидуализм», столь необходимый для идеологии капитализма, переводя застарелые социальные проблемы в разряд личных пороков и добродетелей.
Но совокупная функция мифа гораздо глубже простой монетизации. Цель политическая: внушить нам страх гражданских объединений, страх соседей и, в конечном счёте, страх самих себя. Человек, не доверяющий собственному импульсу объединения ради общего блага, не создаёт профсоюзов, ассоциаций, не верит в товарищество. Он ждёт приказов сверху, которые считает безусловным благом.
Фаза «восстановления» после катастрофы становится вторым актом всё того же давления на поднимающее голову гражданское общество; исполняется он властями уже тише и вкрадчивее. Острая фаза катастрофы невольно декоммерциализирует выживание: еда, кров, труд, транспорт, защита становятся коллективными не по декрету, а по прямой необходимости, и деньги временно утрачивают своё привычное значение, а люди из покупателей и просителей становятся товарищами и соавторами своего спасения и выживания. В этой паузе от диктатуры рыночных отношений община обретает субъектность — сама устанавливает приоритеты, распределяет, защищает — и обнаруживает, что неплохо с этим справляется. Для власти наступает самый тревожный итог катастрофы, который страшнее самих руин. Гражданское общество оказывается на грани понимания, что такой опекун ему не нужен.
На этапе восстановления власть старается этого осознания не допустить, и машинерия её стандартна. Сначала восстанавливаются товарно-денежные отношения: бесплатное заменяется контрактным, данность — работой за паёк, участник взаимопомощи становится просителем унизительного пособия, запрашивать которое приходится через массу инстанций, из-за чего многие просто перестают брать такую помощь, потому что задетая гордость оказывается острее нужды, — и это отнюдь не побочный эффект, а цель чиновничества, которое вместе с ценниками на социальные блага возвращает незыблемость иерархии. Затем власти стремятся институционализировать все новообразования: живые сети взаимопомощи втискиваются в ведомственные процедуры; самоуправление объявляется самодеятельностью, а несогласные с этим — неформалами, маргиналами, нарушителями общественного порядка.
Параллельно под шумок идёт передел собственности: земля, жильё и подряды распределяются промеж своих, в то время как граждане заняты спасением общества. Не они решают, кто вернётся к штурвалу, а кто и что будет признано «нецелесообразным». И, наконец, переписывается сама коллективная память о бедствии и её достижениях. Официальная трактовка оставляет только системных героев-спасателей и толпы насильников и мародёров, якобы заполонивших улицы; опыт же взаимопомощи, который не был зафиксирован документально, либо дискредитируется, либо объявляется несуществующим. Ребекка Солнит формулирует суть происходящего без всяких иллюзий: возвращение рынка после катастрофы — не нейтральная техническая процедура, а политический акт по реставрации системы эксплуатации человека человеком.
Исход этой фазы бедствия не предрешён стихией — его решают люди. Поэтому главный политический вопрос катастрофы звучит так: кто присваивает себе право определять, что именно будет считаться восстановлением. От ответа зависит, будут ли завоевания утопии бедствия (солидарность, альтруизм, взаимопомощь, справедливость, бескорыстие, совместное использование имущества) закреплены как норма или обнулены как временное недоразумение.
Для гражданского общества из этого проистекает практическая повестка:
- Судить о восстановлении необходимо по направлению материальных потоков, а не по количеству отстроенных квадратных метров. Необходимо чётко задавать вопросы и требовать от властей исчерпывающих отчётов о том, кому достаются земля, жильё, гуманитарная помощь, бюджетные деньги и право участвовать в решении судьбы общества.
- Институционализировать свои завоевания (профсоюз, ассоциация, кооператив, клиника и пр.) необходимо незамедлительно, не ждать, пока их узурпируют другие, поскольку то, что имеет структуру, труднее разогнать.
- Документировать свидетельства народного единения и созидания, пресекать извращение этой правды.
- Требовать от властей правды на каждом этапе бедствия. Многочисленные данные исследований свидетельствуют о том, что люди выдерживают правду, но не приемлют управляемую ложь.
- Задавать главный вопрос на фазе «восстановления»: кто присваивает себе право решать дальнейшую судьбу общества и что будет считаться восстановлением. Пока этот вопрос не задан, узурпаторы-реакционеры и клыкастая пасть капитализма продолжат тихо, под видом возвращения нормальности, пожирать надежду на рай для всех.
Солнит ни в коем случае не романтизирует бедствие. Катастрофа — это смерть, утрата, боль и разрушенные судьбы. Но её анализ демонстрирует обществу два бесценных инструмента совладания.
Первый — это тот, что Уильям Джеймс назвал нравственным эквивалентом войны — всенародное дело, способное «воспламенить гражданский дух так же, как прошлая история воспламеняла дух воинский», но без образа врага и убийства.
Второй — это возможность поставить безошибочный диагноз обществу. Масштаб самых громких катастроф нередко предопределяется тихой социальной трагедией, заранее разъедающей общество. «Погибли не из-за природной стихии, — свидетельствует выжившая в чудовищном мексиканском землетрясении. — Люди погибли из-за некачественного строительства, мошенничества, преступной неспособности и неэффективности коррумпированного правительства».
Стихия лишь предъявляет счёт, который общество выписало себе заранее. Увидеть это — значит понять, что лечить нужно не толпу, а строй; и шанс на исцеление общества возникает всякий раз, когда люди перестают ждать опекуна и начинают действовать солидарно
Мария Дунаева – кризисный психолог, психотерапевт, преподаватель клинической психологии, волонтёр АНО «Женский фронт»
Обращение ко всем, кто мыслит!
